Первый том Истории Аргентины в стиле “Звирьмариллиона” подходит к концу. Ждите анонсов о новых и интересных темах!

Предыдущая часть
Вся серия

(Экономическая карта Байреса, 1916. Интернет-источник неизвестен)

Итак, растет, растет Аргентинушка. Я опять пропущу кучу скучных цифр про иностранных инвесторов, скажу только, что конвертируемый рубель песо помог. В 1899-м оборот бумажных денег в стране был 295 миллионов бумажных песо, не надо пересчитывать на золото. А в 1914-м в стране уже гуляло 823 миллиона в бумаге. Впечатляет.

Еще стоит упомянуть так называемую “третью земельную революцию” сельского хозяйства. После 1900-го и овцеводство и агропром стали стремительно уступать разведению КРС. Овцеводство вытеснили из пампы в Патагонию, но зато в пампе появились гибридные хозяйства, в которых землю в ротации занимали злаки, кормовые культуры и выпас скота. И эти гибридные хозяйства хорошо пошли. В 1914-м площадь, занимаемая под альфальфу (трава такая, кормовая) превысила площадь пшеничных полей страны. Также оптимизировалась модель выращивания коровок. Креольские породы уступили место фирменным высококачественным породам, импортируемым из Британии (братании?), в основном Шортхорнс и Хиафордс (Shorthorns & Herefords). Такая корова — это не только ценный мех, но и до полутонны высококачественной говядины. В связи с чем рыночек мяса на экспорт, конечно, скакнул к солнцу. В начале 20-го века Аргентина вышла на первое место в международном экспорте мяса, потеснив США. Британия (тут совсем не братание) озаботилась и запретила экспорт живого скота из Аргентины из-за якобы ящура. Но при этом та же Британия увеличила импорт консервированного и замороженного мяса, ибо она в то время вела известную Англо-Бурскую войну. И опять сей импорт оказался на первом месте в категории, потеснив на британском рынке США.

Но самый ништяк у мясоводов наступил, когда в Аргентину пришли осваиваться американские мясопаковочные компании. На американском оборудовании мясо можно было охлаждать, не замораживая, что значительно повышало качество продукта, приходящего к потребителю. В начале 1914-го года охлажденное мясо составляло три четверти всего мясного экспорта Аргентины. Главный вывод из новой технологии: нужно теперь давать хорошее мясо, ибо качество продукта от заморозки-разморозки не зависит. Отсюда и инвестиции в премиальные породы скота, гибридное фермерство и даже внутренняя специализация мясоводов, которые поделились на внешнее кольцо заводчиков (criadores) и ядро откармливателей (invernadores). Заводчики продавали скот откармливателям, а те уже торговались с мясокомбинатами. Поначалу все любили американцев, потому что те вели торговую войну с Британией и покупали мясо по завышенным ценам, чтобы отбить себе рынок. А заводчики с откармливателями делали очень приличные деньги на “мясных войнах”.

Мясоупаковочные фабрики (frigorìficos) стали первым крупным инвестиционным проектом США в Аргентине. К 1914-му году в итоге составилась интересная картина: американцы (Армор и Свифт) контролировали где-то между половиной и двумя третями производства пакованного мяса, но при этом четыре пятых продукции шло на экспорт в Обьединенное Королевство, а для США ничегошеньки не доходило. И отнюдь не из-за злых аргентинцев. Попытки мясоупаковщиков открыть для себя родной американский рынок регулярно проваливались, ибо в США хватало своих мясоводов, а американская публика не доверяла “мясным трастам”.

Аргентина в 1914-м

К началу Первой Мировой войны у Аргентины за поясом было уже около двадцати лет беспрецедентного для страны экономического роста. Доход на душу населения был как в Германии, то есть выше, чем в Испании (смешно, но факт), Италии, Швеции и Швейцарии. Город Буэнос Айрес рос на шесть с лишним процентов в год с 1869-го года и стал вторым по величине городом на побережье Атлантики, после Нью-Йорка, и первым по величине городом в Латинской Америке. Лондонский Ллойд в 1911-м выпустил огромный статистический труд по состоянию экономики Аргентины, в котором заметил, что в 1903 оборот внешней торговли Бразилии и Аргентины был практически одинаков, но уже шесть лет спустя оборот внешней торговли страны стал в полтора раза больше бразильского.

Аргентина импортировала больше товаров на душу населения, чем любая другая страна мира, если не считать двух избранных торговых путей через Голландию и Бельгию. К 1911-му Аргентина во внешней торговле переросла Канаду и ее оборот достиг четверти оного в США. Аргентина была главным мировым поставшиком льняного семени и кукурузы, стояла на втором месте по экспорту шерсти, и на третьем — по живому скоту и лошадям. По производству пшеницы Аргентина стояла на шестом месте, но по экспорту — на третьем, а периодически и на втором. Рост площадей под пшеницу в 20-м веке опередил оный в Канаде, несмотря на внутреннюю конкуренцию мясоводов и альфальфаводов.

1914-й год. Буэнос Айрес, как говорят в Библии, возвысился. Центральный узел железнодорожной системы страны, гнездо цивилизации в противовесе огромным полудиким землям провинций, непревзойденный король внешней торговли (да, Росарио и Бахия Бланка тоже зашибали на экспорте деньгу, но они и рядом не стояли по объемам.), контролер импорта, столица банков и прочих финансовых структур, гнездо правительства и прочие гнезда, которые уже даже как-то смешно и перечислять. Теперь, наконец, можно назвать Буэнос Айрес просто Байрес. Заслужил.

Я уже упомянул в прошлой статье, что в Байресе в 1890-м таки достроили глубоководный порт при помощи иностранных гастарбайтеров. Теперь не нужно было стоять на рейде и возить товар туда-сюда, а заодно и иммигранты с туристами могли спокойно сойти по трапу в порт, а не морочиться со шлюпками туда-сюда, сюда-туда. Великолепные железнодорожные вокзалы на Плаза Конститусьон и в Ретиро (вокзал в Ретиро, кстати, был построен на месте, где двести лет назад был работорговый комплекс) были сделаны как реплики Лондонского и Ливерпульского вокзалов. Ах, эти серьезные офисные здания! Просторные авеню, усаженые жакарандами! Тротуары шведского гранита! Все, как у людей, а то и лучше. Три четверти детей города посещали начальную школу. Эпидемии желтой лихорадки остались в прошлом. Правда, до двадцати процентов жителей города регулярно мерли от туберкулеза, но хотя бы не от желтой лихорадки и туберкулеза одновременно.

На момент 1914-го года еще оставалась частично неосвоенной территория, отведенная в городе под федеральную застройку. Агропром и выпасы еще сохранились, в основном на западе и юго-западе. Но уже вовсю шел подстегнутый экономикой строительный бум. Строили в основном одноэтажные здания с плоской крышей по прямоугольной сетке улиц, распланированной еще испанцами. Появление трамваев резко изменило расклад цен на недвижимость в городе, повторив в миниатюре пертурбации с ценами на землю из-за железных дорог. За период между 1904 и 1912-м годами цены на недвигу в Байресе выросли вдвое. Байрес сам собой разделился на районы (см. карту выше):

На севере жили зажиточные (gente bien), их район простирался от домищ Баррио Норте и Палермо до центра города через Бельграно и насквозь в пригородные quintas Висенте Лопес, Оливос и Сан Исидро в провинции Буэнос Айрес. В центре и на западе города жил средний класс. На юге были раёны (barrios) Нуэва Помпея, Барракас, Авейянеда и Бока, где жили рабочие и находились фабрики и прочие производства.

На вершине людской пирамиды города стояла элита из сельских и городских земельных магнатов, банкиров, торговцев и инвесторов. За последние полвека состав элиты довольно сильно поменялся. Конечно, никуда не делись старые семьи, но добавились и семьи, выросшие на Бурбонских реформах конца 18-го века, да и более поздние иммигрантские семьи, хорошо ведущие бизнес. Среди итальянцев был, например, Антонио Девото, основатель и патрон Виллы Девото, растущего района для среднего класса на западе города. (Если вам интересно про капиталистов-застройщиков, в США был такой Джон Ирвайн, назвавший свой раён Irvine. Там сейчас очень дорого жить…) Девото занимался не только строительством. Как положенно настоящей городской элите, у него были запущены пальцы и в земельные интересы, в банки, торговлю, муниципальные контракты, и в производство. В 1910-м Девото принадлежало 80 тысяч гектаров и семь эстансий в провинции Буэнос Айрес, 26 тысяч гектаров на двух эстансиях в Санта Фе, четыре эстансии и 75 тыс. га. Земли в Кордобе и 30 тыс. га. Земли на одной эстансии в Ла Пампе. Девото также принадлежало много недвижимости в центре Буэнос Айреса. И еще он был основателем и президентом учреждения “Банк Италии и Рио де ла Плата”.

И он был не один такой! Но об этом в следующий раз.

Динамика строительства железнодорожных путей Аргентины с 1870 по 1910ю Иллюстрация из книги “Аргентина”, автор Дэвид Рок.

Предыдущая часть

Вся серия

1890, август. Президент Сельман (редиска), наворотив дел, подал в отставку, а новое правительство несколько лет выгребало, чтобы не угодить всей страной в дефолт. В январе 1891 Пеллегрини договорился о временной заморозке долга с Барингами, но экономическая депрессия от этого не прекратилась. Как сказал бы гробовщик Безенчук: “только хужее стало”. Цена на золото продолжала ползти вверх, от 151% бумаги в 1890-м до 278% к бумаге уже в следующем году. В 1892-м все только-только начало стабилизироваться, но тут в 1893-м случился неурожай (как сказал бы Безенчук: “недород”) пшеницы, а доходов от экспорта тоже особо не было, ибо “нам хрен в дышло, а в Европе вышло” (ц известно кто).

Пришлось опять идти ломать шапки к Барингам и прочим держателям аргентинского внешнего долга. И таки им удалось договориться. Сделка Ромеро (названа по имени главного договорщика, тогдашнего министра финансов) позволила стране не платить процентов по многим внешним долгам аж до 1898-го, а амортизационные выплаты были отложены до 1901-го года. Кстати, к 1893-му правительство, вздохнув, взяло на себя все дурацкие долги провинциальных банков, накопленные благодаря известному закончику, на который я плевал в пред-предыдущей статье. Но не бесплатно. Провинции, которые сдались, были обязаны передать контроль над определенными налогами и доходами федералам.

Но хватит о плохом. Депрессия в конце концов пошла на спад. И, будете смеяться, у Аргентины еще была прорва неосвоенных земель в пампе, оставалось, хихикая, начать очередное по счету освоение целины… и привлечь инвесторов. И снова высокая цена золота к бумаге помогла: цены в местной бумаге при таком положении дел падали быстрее, чем мировые, что создавало привлекательные условия для новых инвестиций. Кроме того, контракты на строительство новых желдорпутей никто не отменял. Планы, законтрактованные и оплаченные до депрессии, продолжали крутиться. Новые железнодорожные километры строились во время всей депрессии и подоспели как раз вовремя к началу нового экономического роста. За период с 1890-го по 1892-й длина железных дорог Аргентины увеличилась на четверть, и площадь освоенных земель росла вместе с ней. В 1888-м во всей стране было освоено 2.4 миллиона гектар, а в 1895-м — почти 4.9 миллиона гектар. В связи с чем рейтинг бывшего президента Сельмана поднялся с “проходимца” до “заглотил больше, чем мог откусить”. Миляга.

Сельское хозяйство (в особенности пшеница) возглавило восстановление экономики. Я пропущу скушные цифры, упомяну только, что в 1904-м году пшеница обогнала шерсть и стала основной статьей экспорта страны.

К 1896-м в стране не осталось почти никаких следов от депрессии. Экспортные цены выросли: с 1895-го по 1900-й они были на четверть выше, чем в предыдущую пятилетку. Страна двигалась вперед, наращивая скорость роста. С ростом доходов росли и налоги, и правительству даже удалось начать нормальные выплаты по внешним долгам ранее дат, указанных в Соглашении Ромеро. Песо тоже начало расти, и в 1899-м золото к бумаге упало до 125 процентов. Это значило, что кроме финансовой стабильности, наступило что? Отвечает Безенчук: это значит, что стране удалось-таки отвязать финансовую политику от просто политики, не в последнюю очередь благодаря усилиям Пеллегрини.

Выпуск бумажных песо просто привязали к флуктуациям цены на золото и общему долговому балансу. Был учрежден совет конвертируемости, который выпускал или скупал обратно бумажные деньги, исходя из расчета 0.44 золотого песо за бумажное песо. Этот алгоритм не менялся вплоть до 1914-го года, в котором случилось что? Отвечает Безенчук “гигнулись они там все, в Европе этой”. Правильно, случилась Первая Мировая Война.

И опять в страну кинулись иммигранты с юга Европы. В годы депрессии в страну приезжало около 50 тыс. в год, а уже в 1905-м число пришельцев перевалило за сто тысяч в год, и даже за 200 тысяч в год в 1910-м и 1912-м. А в 1914-м упс — и 61 тыща уехала обратно. Но все равно, в 1914-м уже треть народа в стране были иностранными уроженцами. Миллион итальянцев, 800 тысяч испанцев, 94 тысячи с лишним русских и поляков, 86 тысяч французов и почти 80 тысяч турок из Оттоманской империи, включая людей из Ливана и Сирии.

Во время пшеничного бума большинство иммигрантов ехало в пампу и пыталось устроиться там, но вскоре тенденция, как и в предыдущем цикле, сменилась, и большинство пришлецов искало удачи все-таки в городах. То есть в основном в провинциях Буэнос Айрес, Санта Фе и Кордоба. Также с дикой скоростью росла внешняя торговля. В 1893-м неурожайном году Аргентина экспортировала где-то на сто миллионов себестоимости в песо золотом, а в 1903-м уже на 203 миллиона, а в 1913-м экспорта было на 519 миллионов золотых песо. Воистину необычайная скорость роста. Соответственно, импорт за те же десять лет вырос с 96 миллиона золотом в 1893-м до 496 миллионов в 1913-м. Суммарный оборот внешней торговли в итоге превысил миллиард золотом.

К 1914-му году Аргентина стала одним из основных источников импорта для индустриальных экономик. Девяносто процентов оного экспорта составляли сельскохозяйственные товары из пампы, и из оных сельскохозяйственных плодов трудов 85 процентов уходили в западную Европу. Естественно, освоение земель шло в ногу с расширением экспорта: оба выросли в пять раз. Если взять статистику по странам, то Британия оставалась ведущим торговым партнерам Аргентины, скупая как минимум пятую часть экспорта, а в некоторые годы единолично аж до 40 процентов (в основном мясо и зерновые). Как минимум треть импорта Аргентины тоже была из Британии: уголь(до 10 процентов общего импорта), железнодорожные материалы, готовые текстильные и металлические изделия (с учетом машин).

К 1913-му году в списке уважаемых импортеров появилась также Германия, но оборот торговли с Германией составлял в лучшем случае половину от британского. В 1913-м году Аргентина экспортировала в Германию в основном немытую шерсть и наэкспортировала аж на 84 миллиона золотом. Импортировали оттуда аргентинцы в основном машины и электротовары. Стоит, конечно, упомянуть и Францию (импортировала шерсть и овечьи шкуры), Бельгию, Нидерланды, и Италию (она экспортировала в Аргентину приличное количество крашеной хлопковой ткани разных сортов). Торговали также и с Бразилией. Туда шла пшеница и мука, а оттуда кофе и матэ. По размеру, правда, оборот составлял одну шестую от британского. На почетном седьмом месте были США, куда в основном поступали шкуры КРС, а обратно шла нефть и немного мануфактуры.

И снова двигателем роста выступили иностранные инвестиции. Сначала оных инвестиций было мало, ибо 1890-е, депрессия, разгребание говен за Сельманом и выгребание из пучин. Британцы начали инвестировать в основном после 1899-го, когда Аргентина приняла твердый золотой стандарт, и пик инвестиций пришелся на период с 1904 по 1913-й, когда Аргентина получила больше фондов от Британии, чем за весь XIX век. Сменился и рынок инвестиций: львиную долю денег британцы вложили в… британские приватные железнодорожные компании, а инвестиции в публично торгуемые бизнесы были жалким остатком. Для примера: инвестиции в железнодорожный бизнес выросли с 346 миллионов золотом в 1890-м до 1358 миллионов в 1913-м. За период с 1894 по 1914 длина железнодорожных путей удвоилась. Соответственно вырос обьем грузоперевозок и доходы (оных) железнодорожных компаний.

В 1907-м году Конгресс одобрил и принял новый закон о железных дорогах, названный Ley Mitre в честь его спонсора, Эмилио Митре. Закон похерил положения о гарантированных доходах, продержавшиеся аж с 1860-х, но обновил положения о том, чтобы железнодорожным компаниям не платить налогов с импорта железнодорожного оборудования и материалов, а также дал желдоркомпаниям довольно большую свободу в установке цен на перевозку. Это подстегнуло рост железных дорог, и строители стали укладывать по 1100 миль каждый год, аж до 1914-го.

После 1900-го года Франция и Германия тоже начали инвестировать в Аргентину. Немцы в основном контролировали электрическую индустрию, а французы тягались с британцами в железнодорожном бизнесе. Но все равно в 1913-м году британские инвестиции составляли как минимум 60 процентов от общего объема. А если смотреть на все британские зарубежные инвестиции этого года, то в Аргентину уходило как минимум 10 процентов денег. В 1898-м британские инженеры наконец закончили строительство глубоководного порта в Буэнос Айресе. Там же, и во многих других городах они уложили длинные сети трамвайных путей, сетей канализации и газовых сетей. В 1914-м иностранные инвестиции (публичные и приватные) составили около половины от фондового рынка аргентины, а их цена превысила ВВП в два с половиной раза.

Я еще не закончил про динамику роста, но об этом в следующий раз.

Интересное: Сравнительная карта железных дорог аргентины между 1960-м и 2010-м. Разница потрясает, но это не уникальный случай. Посмотрите, например, на историю железных дорог США.

(Censo nacional 1914, Buenos Aires)

Предыдущая часть
Вся серия

Выхухоль 1890-го, случившаяся под правлением Хуареса Сельмана, продемонстрировала степень интеграции Аргентины в глобальную экономику. Иначе говоря: им хрен в дышло, а у британцев вышло. Такова цена лозунгов “счастье для каждого и пусть никто не уйдет обиженным”. Унитаризм, теперь под новым именем Либерализм, наконец победил. Либералы использовали войну, чтобы наконец создать национальное государство и повести народ вперед к ногипереломаешь быстрому экономическому росту. Воистину революционные изменения, но некоторые вещи остались как было, в частности: землевладение осталось сконцентрированным в лапках кучки дельцов, политическая власть не имела ничего общего с демократией, а основные экономические изменения произошли лишь в сельском хозяйстве.

Попытки сделать так, чтобы новые земли шли всяческим пионерам и первозаселенцам, а не куркулям, шли через пень-колоду благодаря лоббированию этих самых куркулей, особенно в провинции Буэнос Айрес. Земельные кредиты были заточены в их пользу, аукционы на новые земли были заточены в их пользу. Землевладельческие интересы из метрополии были настолько мощными, что у них даже было право вето в принятии новых законов, что и было продемонстрировано событиями 1874-го и в определенной степени 1890-го. Если правительство отказывалось продуктивно работать с земельными баронами из Буэнос Айреса, те начинали пошатывать общественный строй и грозить революцией. Либерализм провозгласил свою приверженность анти-монополизации экономики, но монополия на землю выжила рядышком с аграрным капитализмом.

Важным следствием сего неровного порядочка была слабость сельского среднего класса и непропорционально большое количество городского среднего класса. Иммигранты ехали в пампасы за мечтой о богатстве и социальной мобильности, и многие добились успехов. Но если сравнить успехи этих иммигрантов с иммигрантами в Северную Америку и другие англоязычные колониальные регионы, в которых государство принудительно гарантировало более-менее равный доступ к земле, то окажется, что аргентинские иммигранты конца 19 века — нестабильная и политически пассивная кучка. Стремление к изменениям в 1890-м пришло не из пампасов, а из Буэнос Айреса и других больших городов. Городское движение за реформы в итоге шло без аграрной и индустриальной программ и было в основном нацелено на то, чтобы давить на проблемы с перераспределением ресурсов, а не на структурные изменения. В итоге правительство пошло на изменения (еще раз — статья про Пеллегрини на википедии, на которую я ссылался ранее, очень информативна), но при этом таки осталось в рамках все той же колониальной стратегии развития.

На этом я заканчиваю раздел “до паники 1890-го” и перехожу к разделу “1890 по первую мировую”.

Спойлер следующих глав:

В конце 19-го и начале 20-го века Аргентина снова развивалась с доселе не виданной в истории страны скоростью. Длинный цикл экспансии и консолидации, начавшийся с политических соглашений в 1862-м достиг своего апогея в 1914-м. Когда-то Аргентина была провинцией мира, а теперь она стала одной из самых процветающих стран. Но среди процветания скрывалась неопределенность. В период развития Аргентина оставалась ресурсной экономикой (еда и сырьевые материалы), живущей “от сохи”, а точнее, от пампасов. Диверсификация в производство шла слабо. К концу 1914-го и еще раз в 1930-м году неравенство меж литоралью и континентом только росло. На востоке был регион потребления и инвестиций, с центром в Буэнос Айресе. А на континенте большинство регионов было прям как сто лет назад: асьенды, нищее крестьянство из местизо и индейцев, угасающие поселения, инерция и застой.

Основной неудачей страны в период меж депрессиями 1890-го и 1930-го была неспособность развиться политически в такую правящую структуру, которая бы подходила стране и социально и экономически. Аргентина одной из первых в Латинской Америке приняла выборную демократию, но политические конфликты начали бледнеть перед классовыми. Новая правящая партия Uniòn Cìvica Radical доминировала в этом периоде истории, как в свое время доминировали Росас, Митре и Рока. В 1916-м Иригойен был избран президентом в ходе первых национальных выборов при универсальном мужском праве на голосование. Через два года после начала его второго срока Иригойена свергли в ходе переворота (сентябрь 1930). Переворот похоронил надежды на демократическую стабильность страны.

После депрессии с Барингами в 1890-м инвестиционные связи между Британией и Аргентиной снова окрепли. Перед началом Первой Мировой страны были прям душенька-в-душеньку. А после Первой Мировой связи меж странами стали увядать, ибо пришло другое время. Увядание связей с Британией предшествовало экономическому кризису 1930-х.

Но обо всем этом в следующих выпусках.

Вся серия

Pellegrini, circa 1890. Author: Alejandro S. Witcomb.

Совершенно ожидаемый кризис разразился в конце 1889-го года. И опять-таки в деле были замешан банк “Братья Баринг”. Банку вдруг совершенно неожиданно не удалось набрать инвесторов, чтобы закрыть займ на реорганизацию займа на БуэносАйресВодоканал. Просевший займ посеял панику среди британцев и инвестиции резко упали до нуля. Напомню, что в основном эти инвестиции шли на обслуживание и пере-займы на закрытие старых долгов. Экспорт в 1890-м шел нормально, но вот его цены почему-то упали и доходы от экспорта сократились на четверть.

Правительство обнаружило, что оказалось в ловушке. Дефицит по долговым выплатам все рос, за ним росла цена на золотые песо и нарастало выкачивание золота из страны через обслуживание упомянутых в статье обязательств со стабильной доходностью. Одновременно доходы от импорта (их собирали в бумажных песо) резко сократились в стоимости и сундуки правительства продолжили худеть. Отчаявшись добыть доходов, правительство обьявило о закупке золота на открытом рынке. (Гении, гении!) В итоге цены на золото еще подпрыгнули. Чем больше тендеров на закупку золота открывало правительство, тем меньше золота оно могло купить за бумагу. Потом, конечно, аргентинские финансовые гении обратились к налогам и обложили импорт тарифами в золоте. В итоге импорт был придушен, а золота в сундуках как не было, так и не стало.

Что делает незадачливый домовладелец, очутившись без денег? Идет в ломбард. Так и правительство решило пораспродать кой-чего за золотишко. Первой с молотка пошла государственная железная дорога Central Norte, ее продали Байкалфинансгруп какой-то там бритиш финанс груп. Провинция Буэнос Айрес сделала то же самое и в 1890-м Западная Железная Дорога перешла в руки британцев. Правда, чтобы продать оные финтифлюхи с паровозами, пришлось добавить в договора… тут сделайте паузу и предположите самое идиотское. Да, вы правы. В договорах был пункт об обеспечении стабильного дохода от проданных желдорог… в золоте. В золоте, Карл! Таким образом железные дороги ушли к британцам, а правительство Аргентины обменяло одни долги на другие. К середине года дефолт по внешним долгам уже казался неизбежным.

В то же время провинциальные банки, за которыми никто особо не приглядывал, продолжали выпускать бумажные песо, иногда в полном секрете, чтобы провернуть некие коррупционные сделки в интересах спекулянтов землей. Чем быстрее росла цена на золото, тем лучше себя чувствовали спекулянты посреди падающей экономики. Однако, как мы знаем, не бывает экономического кризиса в отдельно взятой стране. Вот и тогда его не было. На фоне лопающихся пузырей аргентинских инвестиций рыночек в Британии тоже просел, а если нет рыночка и нет инвестиций, то никто не платит аргентинскому пролетариату за работу. Безработица взлетела, а реальная стоимость зарплат в Байресе упала вдвое.

В 1889-м году в страну успело вьехать 330 тыс. мигрантов, а в 1890-м иммигрировало всего-то около 30 тысяч человек, которые и выехали обратно в 1891-м (шучу, это были другие люди, но не менее бедные). Тысячи новых иммигрантов сидели в Байресе без работы и побирались. Спали на улицах. Денег на билет обратно в Европу у них, разумеется, не было. Импортеры и ремесленники разорялись. Правительство начало увольнять бюджетников сотнями, чтобы сократить расходы. Меж 1889 и 1893 цены на шерсть упали втрое (кому нужна шерсть, когда жрать нечего?), а землевладельцы, промышляющие цидулями, оказались в тисках долгов, когда цены на землю упали вдвое между апрелем 1889 и апрелем 1890.

Понятно, куда яблочко катилось. К оппозиции и революции.

Первая организованная оппозиция против Хуареса Сельмана началась в типичном рассаднике смуты, он же университет Буэнос Айреса. Они назвали свое детище Гражданский Союз (Uniòn Cìvica de la Juventud). Через год союз расширился в широкую коалицию противников правительства, включая Бартоломе Митре и его сторонников — торговые и землевладельческие объединения провинции Буэнос Айрес. К коалиции также примкнули католики, которые не могли простить Рока и Сельману добавление в законодательство института гражданского брака и образовательные реформы. И, конечно, популисты и демократы города. Этих возглавляли Леандро Н. Алем и Аристòбало дель Валле, ветераны городской политики.

В апреле 1890-го коалиция, которая теперь называлась просто Гражданский Союз, устроила свою первую демонстрацию и собрала на улицах 30 тысяч человек. Митре тем временем договаривался о военной поддержке… в-общем, в июле Гражданский Союз уже вовсю воевал с правительством. Кровища. Revoluciòn de Noventa пришла нежданно, как тот песец, который приходит незаметно, хотя его давно все ждали.

Несмотря на громкое название, Гражданский Союз вовсю кипел от распрей изнутри, и неудивительно: туда вошли фракции, исповедующие несовместимые взгляды. Союз требовал политических реформ и народно-демократических мер, но только демократы, которых вел Алем, действительно хотели оных. Католиков волновала только отмена антиклерикальных законов, а Митре хотел переизбраться президентом. Союзники Митре хотели специальных законов об экономической помощи, приблизительно как в 1874-м году. Чтобы добиться своего, они бурно говорили о народной демократии, но никто из них не собирался оной демократии добиваться.

Перед восстанием Митре успел в секрете пообщаться с Рока и они заключили очень секретную сделку: Рока поддержит свержение Сельмана, а Митре согласился поддержать текущего вице-президента Карлоса Пеллегрини как преемника (Пеллегрини был из людей Рока). А потом Рока публично поддержит Митре на скорых президентских выборах в 1892-м году. Чтобы все шло по плану, им требовалось придержать коней и не дать Алему сделать все по своему, по нар-демократически. В итоге когда Алем вел в спешке собранное ополчение на правительственные силы, войска Митре (их вел генерал Мануэль Кампос) с подозрительной неловкостью колупались в пупках. Пока войска колупались, правительственная армия подавила восстание. Тем не менее Сельман вынужден был подать в отставку, и его сменил Пеллегрини. Все шло по плану.

Кстати, Алем был масоном. Но это ни на что не повлияло. Леандро Алем, преданный Митре, Рока и т.д, отошел от Буэнос Айреса и занялся организацией анти-правительственных восстаний в провинциях. Но дело пошло настолько вяло, что Алема покинули практически все союзники. Он застрелился, едя куда-то в карете, 1-го июля 1896-го года. Сейчас в Аргентине есть два города, названных его именем Леандро М. Алем, один в провинции Misiones, а другой — к северо-западу от Буэнос Айреса.

Тем временем в Британии Международный консорциум, собранный Уильямом Лиддердейлом, управляющим Банка Англии (там были Ротшильды и большинство других крупных лондонских банков), создал фонд для гарантии долгов Барингов, тем самым предотвратив более масштабную депрессию. Натан Ротшильд заметил, что если бы этого не произошло, возможно, вся частная банковская система Лондона рухнула бы, что привело бы к экономической катастрофе. Муахаха, то ли еще будет, дорогие британцы. То ли еще будет.

Пеллегрини объявил мозговой штурм, но никто не смог предложить никакого гениального решения, как слезть с елочки и не уколоться. Кризис продолжал развертываться естественным образом, сиречь все хужее и хужее. И подумали умные люди и создали Национальный Банк страны, в котором был Офис Конвертации (не шучу) деревянных в золотые (шучу). Банку было запрещено работать с провинциями и населением — только с национальным правительством. Этакий Федеральный Резерв.

В итоге Пеллегрини и его коллегам удалось-таки чуток выправить положение. Читайте об этом гораздо подробнее здесь (на английском, автоперевод — ваш друг.)

А Митре и его хитрый план? Ну как… оказался наш Рокец не рокцом, а сукою. Гражданский Союз распался на Радикальный Гражданский союз и Национальный Гражданский Союз, коалиция распалась и выборы (пишут, Пеллегрини провел, зараза такой, самые честные выборы в истории страны) выиграл Пенья.

В следующий раз — обзорная статья о пройденном, а там и до Первой Мировой недолго осталось.

Президент Аргентины с 1886 по1890, Miguel Juárez Celman. Подал в отставку в 1890-м, ибо не все коту масленица.

Предыдущая часть

Вся серия

Извините за долгое молчание, я опять вычитывал свою книжку “Нарисую лисичку”.

Итак, президент Рока федерализовал Буэнос Айрес, посрался с Ватиканом из-за обязательного детского образования и института гражданского брака, выслал нунского пупция.. В смысле папского нунция. А вдогонку к федерализации шел букет интересных законов об установлении официальных границ и территорий на дальнем севере и дальнем юге страны. Были официально созданы юрисдикции Ла Пампа, Неукен, Рио Негро, Чубут, Санта Круз и Терра дель Фуэго на юге и юго-западе, а на севере: Мисионес, Формоса, Чако и Лос АНдес. Эти же законы установили границы меж провинциями Буэнос Айрес, Кордоба, Сан Луис и Мендоса, тем самым укоротив ручки провинции Буэнос Айрес, давно пытавшейся оттяпать себе Патагонию.

Отслужив стране свой президентский срок без совсем уж хреновых проблем, Рока ушел и в 1886-м году его заменил родственник, Мигель Хуаре Сельман, уроженец Кордобы и в течение нескольких уж лет как губернатор оной провинции. Большинство наблюдателей ожидали, что Сельман будет повторять вслед за Рока, а Рока будет тянуть веревочки из-за кулис. Однако новая метла захотела чисто мести и Сельман начал действовать независимо. Он подчинил себе PAN и выстроил новую систему управления, этакую авторитарную пирамиду, которую его недруги тут же прозвали unicato (правление одного человека).

Вытоптав себе поляну, Сельман решительно ринулся добывать денег и возглавлять движуху с иностранными инвесторами. Получилось хорошо: зарубежные инвестиции за период от 1886 до 1890 года составили 688 миллионов золотых песо. Для сравнения, в период от 1880 до 1885 зарубежные инвесторы вложили в страну “всего-то” 150 миллионов золотых песо. И, естественно, Сельман перезаложился и привел страну к очередному финансовому кризису: в 1890-м году страна балансировала на грани дефолта и очередной революции. Во время правления Сельмана спекулянты землей развернули активность еще больше, стремясь прикупить новые земли со всей возможной скоростью. Много таких дельцов были из Кордобы (земляки!), где железная дорога еще не успела поднять волну спекуляций и роста цен на землю.

Кстати, я забыл упомянуть: при Рока (1881) Аргентина вернулась обратно к золотому стандарту, который был введен в 1860-х, но был отменен в 1876 во время депрессии. Основная причина для введения золотого стандарта — жадность иностранных инвесторов, которые требовали получения дивидендов золотишком, чтобы не терять бабло на обмене “безнала на нал”. В 1885 у экономики случился небольшой затык и золотые резервы Аргентины чутка поистощились, в связи с чем правительство опять отменила конвертацию рубля песо. Сельман стал президентом, когда экономика восстанавливалась и золотые резервы росли, но вводить золотой стандарт он не торопился. Вместо этого правительство (под давлением спекулянтов землей) выпустило огромное количество бумажных денег. Спекулянты возрадовались, ибо платили им золотом, а с долгами они расплачивались быстро дешевеющими бумажными деньгами. Что об этом думали обычные люди, можете представить сами.

Новая правительственная программа развития желдорпутей тоже была на руку спекулянтам и количество выданных железнодорожных концессий меж 1886 и 1890-м годами превысило оное за последние тридцать лет. Чтобы зарубежные инвесторы не страдали от инфляции, практически все новые венчуры шли с золотой гарантией минимального дохода, то есть правительство платило золотом всигда. Начался новый цикл роста цен на землю, в который включились новые земельные банки и навыдавали множество цидуль (cèdulas). Казалось бы, ну рулетка же… а воть неть.

Новые банки, (в основном расположенные в провинциях) в основном и были источниками новых бумажных денег после 1886 года. За три года (1889) количество бумажных денег в стране утроилось, а их цена по сравнению с золотом упала на 94 процента. В 1887-м Конгресс выпустил новый закон “О гарантийных банках”, официально призванный уменьшить внешний долг. По этому закону местным банкам разрешалось выпускать бумажные деньги в обмен на эквивалентную сумму золотом, которая шла в Национальный Банк в Буэнос Айресе. Понятно, что со своим золотом никто расставаться не хотел. Банки принялись занимать золотишко за границей и платить им Байресу. В итоге Национальный Банк был еще ничего, а вот провинциальные банки и правительства к 1890-му держали 35 процентов внешнего долга. Впечатляет. В итоге, конечно, внешний долг страны только вырос.

Более того, банки типично выпускали больше бумажных денег, чем платили золота. Самые шаловливые ручки были у Банка Кордобы, который навыпускал аж 33 миллиона бумажных песо в обмен на 8 миллионов золотых песо, раздавая бумажные деньги со скидкой (сама идея!) местным нужным человечкам, число которых достигало пары сотен. В-общем, затраты на обслуживание внешних долгов утроились.В 1885-м на обслуживание долгов уходило 23 миллиона золотых песо, а в 1890-м уже 60 миллионов, а это, на минуточку, составляло 60 процентов от годовых экспортных доходов страны.

Большинство этих долговых обязательств (за исключением цидуль) имели фиксированный процент и выплачивались золотом. Пока новые желдорпути только раскручивали экономику, а новые земли заселялись, у правительства не было никакого шанса нормально выплатить эти долги. Им оставалось только надеяться на то, что волна иностранных инвестиций никогда не схлынет, и можно будет закрывать старые долги за счет новых. И, естественно, импортные тарифы и пошлины правительство получало в бумажных песо. Выходило, что доходы с каждым годом падали, а золотой долг все увеличивался.

Совершенно ожидаемый кризис разразился в конце 1889-го года…

Но об этом в следующий раз.

(Julio A. Roca, 1878 — до президентства оставалось два года)

Предыдущая часть
Вся серия

Эта статья — про фигак, а фигульки будут в следующих.

Аргентине повезло с депрессией 1870-х, потому что железные дороги продолжали строиться по контрактам, заключенным еще до 1873-го года. Это, естественно, привело к тому, что новые земли резко становились доступными для скотоводов и фермеров. В конце 1870-х Аргентина начала экспортировать злаковые культуры и этот экспорт стремительно рос. Плюс: через океан начали ходить пароходы и цены на перевозки в 1886-м упали вдвое по сравнению с 1877. Обесценивание песо сделало аргентинские товары более привлекательными по сравнению с австралийскими и североамериканскими и повысило маржу между себестоимостью и экспортной ценой. В итоге, хотя рыночек и трепыхался вяло, экспортеры были в прибыли, а чем больше они производили товара, тем больше было этой прибыли. Таким образом, оккупация, то бишь освоение новых земель пампы шла с дикой скоростью.

А где экспорт, там и импорт. Мало-помалу товарооборот наладился, депрессия отступила, кризис внешнего долга спрятался обратно в шкаф вместе с остальными скелетами, процентные ставки стали снижаться, ну и кредиты стали снова как-то выдавать.

Естественно,чтобы был импорт из Европы, надо, чтобы в Европе был их экспорт. Европа тоже оправилась и давала экспорта хорошо, поэтому к 1880-му в Аргентине начался новый экономический бум. Избежав дефолта, страна пользовалась приятным вниманием британских банков, и возрадовалися этому все. По мере дальнейшего расширения зарубежного рынка Аргентина начала получать очередные инвестиции от бриттов, которые шли опять-таки на расширение железных дорог и на строительство нового порта в Буэнос Айресе для больших судов с глубокой осадкой. Все было готово для нового бума.

И действительно, бум был. Экономические достижения 1880-х были гораааздо круче оных из предыдущей декады и ранее. За 10 лет население страны выросло с 2.4 миллиона до 3.4 миллиона, Буэнос Айрес удвоился в размере с 286 тыс в 1880-м до 526 тыс в 1890-м. Город рос. Британские компании построили трамвайные пути и провели газ с электричеством. В городе появились широкие авеню, много новых огромных mansions (ну, такие. Дома новых русских, то есть новых аргентинских.) и новую систему ливневой и обычной канализации, чтобы сраные (во всех смыслах) москиты не разносили желтую лихорадку. В 1870-х иммигрантов приехало около четверти миллиона, а в 1880-х уже 850 тыс, а уехало из Аргентины тогда всего около 200 тыс. человек. Оборот портов страны вырос от 2.1 миллиона тонн в 1880 до 7.7 миллиона тонн в 1889. Доходы от экспорта за период с 1881 до 1889 выросли с 58 миллионов золотых песо до 165 миллионов. Иностранных займов тоже стало больше: в 1881-м займов было на 56 миллионов зп, а в 1889 уже 154 миллиона.

И, самое главное, длина желдорпутей выросла с 1570 миль в 1881-м до 5850 миль в 1890-м.

Естественно, рост британских инвестиций в страну сопровождался ростом внешней торговли с Британией. В 1880-м Британия обеспечивал 28 процентов аргентинского импорта, а в 1889-м уже 41 процент. Впору орать “Британьос портеньос братья навек”. В основном в эти годы импортировался уголь и материалы для строительства желдорпутей.

Экспорт же в основном шел в Бельгию, ибо туда шла практически вся овечья шерсть, а в Британию в начале декады шло всего около 9 процентов экспорта. К 1887-му же доля Британии выросла до 20.3 процента эксорта.

Но самым большим богатством (в бизнес-смысле) Аргентины в конце 19-го века были, конечно, ее резервы плодородных земель. Правда, на большей части этих земель жило коренное индейское население, которое ласково называли “дикие индейцы”. Коренные племена регулярно учиняли набеги на деревни и эстансии. Один такой набег дошел аж почти до Буэнос Айреса, остановившись в 60 милях от города. В набеге было взято около 300 тыс голов скота и около полутысячи пленных. Всю декаду 1870-х индейский вопрос постоянно обсуждался в Буэнос Айресе.

Вторая проблема была с Чили. Чили начала ласково отжимать у Аргентины кусочки Патагонии, ибо где нет аргентинских колонизаторов, там будут чилийские. Наконец, в 1879-м году бравый генерал Хулио А. Рока повел войска на южный фронтир и за один заход обеспечил “покорение диких земель” (la conquista del desierto). Пять войсковых колонн вышли из Буэнос Айреса, Кордобы, Сан Луиса и Мендосы, чтобы сгруппироваться у реки Рио Негро. По пути каждое войско покоряло, изгоняло либо уничтожало разрозненные племена Теуеэлче и Араукана. Набегам на эстансии пришел конец. Цивильный путь в Патагонию был наконец открыт. Не останавливаясь на достигнутом, аргентинцы поставили гарнизоны на перевалах, ведущих в Чили и закрыли Патагонию от шаловливых ручонок. Оставшихся в живых индейцев согнали в резервации. Как и многие другие конкисты, этот поход был профинансирован продажей прав на землю. Около 8.5 миллиона гектаров перешло в руки 381 частного инвестора.

В качестве вознаграждения генералу Рока партия PAN (уже забыли? Partido Autonomista Nacional) номинировала его в президенты после Авейянеды. Рока был сильный кандидат. Как и Авейянеда, он был свой, из Тукумана. В юности воевал против Уркисы в битвах при Сепеде и Павоне. Потом стал известен по своей борьбе против Пеньялосы и Варелы (Felipe Varela Rearte, подчиненный Пеньялосы), и в войне против Парагвая. В 1874-м подавил восстания в провинциях, вспыхнувшие после восстания Митре в Буэнос Айресе. На мирной же почве он принялся выращивать сеть сторонников в западных провинциях, как настоящий мастер политики, альянсов и соглашений. В 1877 его назначили Министром Войны, то есть он стал ответственным за кампанию на фронтире.

Учитывая, что он был официальный преемник Авейянеды, выборы в 1880-м он выиграл легко и в качестве вишенки на торте заодно подавил малое восстание Техедора, недовольного результатом выборов.

После инаугурации Рока был в сильной позиции как в политическом, так и в военном смыслах. В своей первой президентской речи он упирал на то, что займется “мирными административными делами” — крепкое правительство, ведущее страну к экономическому росту. Как и другие аргентинские позитивисты, Рока делал упор на материальное благополучие и делился грандиозными видениями будущего Аргентины. Рулил он страной из Буэнос Айреса, используя PAN как систему альянсов и соглашений между АП и “лигой губернаторов”. Рока поддерживал situaciones (клики, рулящие провинциями) путем субсидий и прямого патронажа, а диссидентов контролировал через “управляемые выборы” и прямое федеральное вмешательство (по необходимости). От губернаторов требовалось всего-то поддерживать президента и слать лояльных к президенту депутатов в Конгресс.

В 1880-м Буэнос Айрес был федерализован, и в нем в числе прочих нововведений была организована государственная начальная школа. Закон о начальной школе и закон о цивильном браке (без церквы!) привел к конфликтам с католической церковью. Потом пришлось выгнать из страны папского нунция (нунского пупция) и официально разорвать отношения с Ватиканом. Монсеньор Маттера был изгнан в то время, когда народный престиж и власть Католической церкви в Аргентине были значительно выше, чем сейчас.

Письмо от Рока к послу Аргентины в Уругвае Энрике Морено гласит: “мы сейчас в середине схватки с клерикалами, которые … хотят преодолеть Конституцию и законы. …подавляющее большинство страны готово поддерживать Правительство, которое сейчас поднимает флаг самой большой симпатии к народам в этом веке. Мне кажется, это реальны заговор Римского Двора против республик Южной Америки…”

В 1884 году церковь пыталась поднять население против Закона 1420 о обязательном, светском и бесплатном образовании. В Кордобе была даже стрельба, но в целом народ не хотел сраться с правительством. Рока урегулировал это, изгнав Маттеру, который переехал в Кордобу в поддержку епископа города, активно участвовал в протестах и требовал закрытия некоторых СМИ, выступавших против позиции Церкви. Кроме того, президент отстранил двух епископов и исключил с кафедры католического педагога Хосе Марию де Эстрада.Указ Рока дал Маттере 24 часа на выезд из страны после того, как нунций признал Закон 1420 «дьявольским». (статеечка в журнале Historia)

При Рока было норм, а вот следующий президент будет в следующей статье.

(La industria azucarera conforma la columna vertebral de la provincia de Tucumán…)

Итак, Митре потрепыхался и был разбит, но военными силами экономическая депрессия все равно не лечилась. Впрочем, это не мешало людям бухтеть. Часть бухтения была справедливо направлена на британцев. Вот, к примеру, был такой случай в Санта Фе: местные кредитные банки, вычерпав капитал, подали на ликвидацию бизнеса, и с кредитами стало плохо. Местные землевладельцы заручились поддержкой правительтства и начали кампанию по принуждению местного отделения Банка Лондона и River Plate к послаблению кредитных условий. Менеджер банка, само собой, отказался от такого предложения. Ах так? — сказало правительство Санта Фе. Менеджера посадили до выяснения, а банк насильно закрыли.

Как в таких случаях действует британское правительство? Британское правительство, естественно, выкатило ноту протеста и без особого шума послало британский военный корабль в Розарио. Корабль с пушками некоторое время помаячил на горизонте, но ожидаемого устрашения и послабления не наступило. Не те, видимо, пушки. Оставалось надеяться на ноту протеста.

Следует добавить, что на этот момент аргентинское правительство уже взялось за спадающие портки и добавило отдельный пункт к соглашению с желдорожными компашками, а именно: безусловный доход оставался, но выплаты оного от правительства можно было выплачивать не сразу. Попозже. Британцы, топорща перья, пришли в правительство Аргентины (Эй, правительство!) и пригрозили аннулированием пункта об отложенных платежах, если Санта Фе не прекратит бузить с банком. Что оставалось делать молодому Кршичке?

Логично, правительство Аргентины немного поваляло дурака и сдалось, потому что без пункта о возможности задержки выплат стране вообще грозил дефолт по иностранным долгам. Пошли байресовские чиновники в Санта Фе бить челом и уговаривать местных: мол, вы даете открыться банку, а мы, когда денежки будут, дадим вам много денежек. Санта Фе поваляло дурака и тоже согласилось, потому что все понимали, что деваться некуда. У них денежек не было, а у британцев они были. Этакие, пымашь, серые кардиналы в образе ростовщиков.

Экономический кризис также привел к продолжительным дебатам по поводу протекционизма и диверсификации экономики. (чо?! опять?!) Раньше-то изолянты в-основном защищали свои архаические формы ремесел, типа текстиля ручной выделки. А теперь изоляционисты в основном напирали на то, что экономика уже есть, давайте немного выгоним иностранцев нафиг и примемся ее чинить. Ну и т.д.

Например, дебаты в Конгрессе по поводу тарифов, 1877. В ходе этих дебатов выделились три разных мнения. Протекционисты (Висенте Ф. Лопез и другие) жестко критиковали зависимость страны от британских денег, справедливо говоря, что это неизменно будет порождать регулярные финансовые кризисы. Протекционисты также критиковали скудное разнообразие экспорта, в основном зависящего от фермеров и скотоводов. С таким экспортом на современном рынке только в свиной ряд, говорили они. Как пример “доктрины, которая работает” Лопез приводил в пример Германию и США. О, как смехотно нам с высоты двух веков сейчас читать это…

Вторая группа, (Карлос Пеллегрини и др.) тоже выступала за протекционизм, но не за такой ядреный. Пеллегрини (опять-таки справедливо) замечал, что протекцию надо оказывать только тем товарам, которые страдают от импорта, и не с целью обеспечить привольное жилье местным производителям, а с целью добиться равной конкуренции. В основном, конечно, к таким продуктам причислялись продукты агропрома и скотоводства.

Пеллегрини писал, что эффективная защита потребителей от эксплуатации местными монополиями привели к тому, что импортировать большинство мануфактуры было выгодно. Диверсифицировать? Можно, но внутри агропрома (и животноводства!).

Последняя группа, конечно, были сторонники свободной торговли. Никакого протекционизма, тарифы — только для доходов страны. Эти справедливо замечали, что поставь тариф на товар Х — и тут же из Монтевидео потекут контрабандные товары рекой, да еще и с наценкой, так что и маяться-то и не стоит.

Дебаты длились несколько лет и в Конгрессе, и в прессе. Супер-защита Лопеза была вскоре отложена в ящик, потому что шел бум экспорта. Победила, естественно, средняя позиция. Тарифы в основном использовались для дохода государства, но были сделаны и протекционистские тарифы. Во-первых, тариф на импортную муку, потому что Аргентина уже производила достаточно пшенички, чтобы молоть свою муку. Во-вторых, тариф на сахар, потомушта железная дорога уже дошла до Тукумана и своего сахара было норм.

В-третьих, конечно, вино. Когда железная дорога дошла до города Мерседес, был введен тариф на импорт вин, чтобы посодействовать виноделам Мендосы и Сан Хуана. Таким образом мука, сахар и вино были единственными “молодыми индустриями”, удостоившимися протекции в конце 1870-х. Ни одну мануфактуру защищать не стали. Но хоть шерсти клок: Тукуман и Мендоса довольно сильно отставали по экономическому развитию и бонус к продажам им не помешал.

Теперь отдельно о сахаре и почему он был в Тукумане. Давным-давно, в дни энкомьенды сахар выращивали на северо-западе, но забросили это дело, как невыгодное по энкомьенде. Потом пришли иезуиты и производство сахара вновь временно поднялось в 18-м веке, но потом иезуитов ушли и с сахарком опять настала тишь да гладь. Рост сахарной индустрии снова начался уже в Тукумане вскоре после обьявления независимости страны. Французкая блокада 1830-х помогла местным сахарным баронам и Тукуманский сахар сильно поднялся в те времена. В силу же сахарная индустрия Тукумана вошла уже к 1860-м, когда разношерстные местные предприниматели обьединились и импортировали из Европы на паях всяческую сахарную машинерию. Были построены сахарозаводы, по-местному ingenios. Поначалу инхеньос не сильно отличались от асьенд (и в основном происходили от асьенд), и являлись самодостаточными предприятиями, торгующими на местных рынках шкурами, злаками, мукой и, конечно, сахаром. Но сахара нужно было больше, и число инхеньос росло вплоть до депрессии середины 1870-х. Депрессия привела к классическому эффекту “толстый сохнет, худой дохнет”, оставив после себя меньше инхеньос, но более толстых и сильных. Обесценивание песо тоже играло на руку инхеньос, потому что местный сахар стало дешевле покупать по сравнению с импортным.

В 1876-м железная дорога дошла до Тукумана и привела к массивному обвалу цен на перевозки и сахарному буму, которому поспособствали протекционистские тарифы на сахар, принятые годом позже.В 1870-м в Тукумане произвели около 1000 тонн сахара, а к 1876-му это количество утроилось. К 1880-му производство сахара снова утроилось и продолжало расти. В 1880-м Тукуман производил 9 тыс. тонн сахара, а к 1889-му уже 41 тыс. тонн, и этот сахар закрывал больше половины потребности в сахаре по стране. Сахар жрал всё, недостаток полей под зерно и кукурузу в Тукумане компенсировали местным импортом из Катамарки, Сальта и Сантьяго дель Эстеро. Населения не хватало, поэтому “на сахар” потянулись иммигранты. Работа в основном была сезонная, и контракты на уборку тростника привлекали сезонных рабочих аж из Чако и Боливии, совершенную бедноту.

Виноделы в Мендосе тоже шли примерно тем же путем развития. Началось все с французов и итальянцев, прибывших туда в начале 1860-х и бросивших свои силы в виноделие, а потом бла бла железная дорога, тариф, ну и т.д. Сбор винограда тоже был сезонным мероприятием, но в Мендосе предпочитали нанимать туда иммигрантов, а посему избежали зияющего экономического неравенства Тукумана. Так в Мендосе мало-помалу формировался определенный средний класс (как и в Санта Фе, но мне лень об этом писать)

Далее — коллапс! 1880-1890-е годы.

Portrait of former president of Argentina, General Julio Argentino Roca.

Date: 1900

Source: Archivo General de la Nación

Author: Alexander S. Witcomb (1835-1905)

Итак, Аргентинская “революция” 1874-го для тех, кто не читает на испанском.

Предыдущая, чисто экономическая статья — она для экономистов. А между прочим, Сармьенто в это время еще громил Рикардо Лопеза, и при том дважды: в 1871 и в 1873-м. И у Митре был-таки шанс избраться во второй раз. Но не срослось. Движение “за Митре” называлось Национализм (или даже Митризм — не путать с Митраизмом) и было довольно приличным в размахе крыл. Противостояло митризму другое крыло правящей либеральной партии (верю историку на слово про “либеральной”) — Автономисты, в свое время сгруппировавшиеся вокруг вице-президента Адольфо Альсины.

Почему у них с Митре возник сыр-бор, можно почитать, например, тут. Вкратце: Митре очень хотел федерализировать провинцию Буэнос Айрес, тогда еще имевшую специальный статус. Отсюда Националисты (национализировать), а Альсина, в свою очередь, поддерживал автономию провинцию Буэнос Айрес, отсюда и Автономисты. Митристы были также известны как «кокидос», а автономисты — как «крудо». За все заслуги провинция Буэнос Айрес избрала Альсину своим губернатором в 1865-м году.

Адольфо Альсина вице-президентствовал, начиная с 1868-го года, еще при Сармиенто. Когда Националисты выдвинули пару Митре+Торрент на выборы в 1873-м, автономисты выдвинули Авильянеду и Акосту. Выборы были напряженными, с кучей фальсификаций. Женщинам традиционно голосовать не дали, а всего проголосовало около 1.2 процента населения. Согласно конституции, выборы президента и вице-президента проводились отдельно, делегируя окончательные выборы каждого из них провинциальным коллегиям выборщиков, состоящим из представителей, избранных на праймериз. Избиратели избирались по системе полного списка, при этом все кандидаты с наибольшим количеством голосов избирались в каждом избирательном округе. Ох.

Выборщики проголосовали за Авильянеду 145 против 79. Митре заявил о повсеместных покупках голосов и фальсификациях. Дело дошло до законодательного собрания Буэнос Айреса, а те не дергались и признали победу Авильянеды. Превед.

The election was rigged! — орали националисты. — Make Argentina Great Again! Они точили ножи, заряжали свои карамультуки и всячески готовились к вооруженному восстанию. Сам Митре публично сказал “Худшие легальные голоса стоят дороже лучших революций.” и призывал не раскачивать лодку хотя бы до 12 октября (дата инаугурации). Но его, видимо, сильно прижали свои же, потому что 18 июля, после одобрения результатов выборов Конгрессом, он обьявил строго противоположное: давайте революционировать. И все время незаметно пытался устраниться.

Дальнейшим выбухом рулили Эдуардо Коста, Руфино де Элисальде и Норберто Кирно Коста.

Революция вспыхнула 23 сентября 1874 года, когда Митре находился в Монтевидео. И революция эта вспыхнула в провинциях Буэнос-Айрес и Куйо. Генерал Митре вспыхнул, выдохнул, перекрестился и взял революционное руководство, уступив давлению своей партии, и занял позицию, которую его военная дальновидность и совесть не одобряли, и в победу которой он не верил. «Борьба за избирательное право — высшая сила, как основа созданного правительства, и поэтому революция — это право, долг и необходимость» заявил он, вздыхая.

Дальше было предсказуемо. Авельянеда направил двух молодых полковников Хосе Иносенсио Ариаса и Хулио Аргентино Року и армию разобраться с революционерами, и те за две битвы разогнали митристов, как лесник ролевиков. Высшие чины были уволены с должностей, арестованы и отсидели свои срока. Митре вышел с чистой совестью только в 1876-м году, то есть отсидел целых два года. Прикиньте, как всех достало “правосудие” Росаса и этого… Уркисы, что организатору вооруженного восстания дали всего двушечку. А могли бы и расстрелять при народе.

Националистическая партия заявила о том, что голосовать в Конгрессе не будет в знак протеста. Но недолго. В 1880-м году митристы откушали себе кусочек автономистского крыла и создали Либеральную Партию Республики Аргентины. Во главе ее стоял генерал Мартин де Гайнса, но это уже другая история…

Президенты, напомню, после Уркисы сменялись так:

• 12 апреля 1862 — 12 октября 1862 Генерал Бартоломе Митре Мартинес, исполняющий обязанности Президента (Либеральная партия)
  
  

• 12 октября 1862 — 12 октября 1868 Генерал Бартоломе Митре Мартинес, Президент
  
  

• 12 октября 1868 — 12 октября 1874 Доминго Фаустино Сармьенто, Президент (Либеральная партия)
  
  

• 12 октября 1874 — 12 октября 1880 Николас Ремихио Аурелио Авельянеда Сильва, Президент (партия Union Civica, сиречь Гражданский Союз)

Авельянеда был самый молодой избранный президент республики. Отец его, Марко Мануэль, бухтел против Росаса, мятежничал, попал в плен к Орибе и тот его казнил, чтобы не маячил. Вдова (Долорес Сильва) с сыном спешно релокировались в Боливию, где и прошли детские годы Коленьки. Позже, после свержения Росаса, Николас вернулся в Аргентину, учился, занимался журнализмом (прилюдно!) и политикой. Когда Сармьенто избрался (после Митре) в президенты, Коленька получил посты министра юстиции, духовных дел и народного просвещения. И швец, и жнец, однако. Карьера его развивалась успешно и, став президентом… стопэ, тут пришел Митре. Но, слава богу, генерал Рока (не путать с Рокэ Алвой), сам еще неизвестный будущий президент, победил бывшего президента и Авельянеда смог выдохнуть.

Спустя год, в 1875-м, Авельянеда амнистировал всех своих политических противников. Да, вот так. Никаких двушечек, даже года не просидели. Далее Авельянеда и Альсина разработали план своего рода “реконкисты” пампы и отправили туда Рока (не путать с Рокэ Альвой) вместе с армией, где он вчинял геноцид и ввинчивал новую законность. Война закончилась в 1883-м году. В очередной уже раз вырезав кучу индейцев, криолло принялись заселять пампу, но это уже другая история…

Вся серия

La Révolution de la République argentine : Occupation du palais du gouvernement par les troupes à Buenos Aires (L’Illustration, Volume LXIV, nº 1.660, 1874.).

Вторая железная дорога, принадлежащая британцам, (первая, как мы помним, была Центральная и говорил я о ней в предыдущей статье) называлась Большая Южная. Эту ветку ввели в эксплуатацию в 1864-м году почти что без помощи со стороны правительства Аргентины. Это предприятие финансировали скопом местные крупные землевладельцы и кучка частных инвесторов из Британии. Так как южная ветка шла через уже цивилизованные земли, доход с Южной начал капать практически сразу после ввода ее в эксплуатацию. К концу 1860-х Большая Южная ж/д приносила столько дохода, что инвесторы смогли успешно выйти из договора о государственной гарантии доходов и тут же выплачивать дивиденды уже когонадодивиденды от 10 процентов и выше.

Другие британские ж/д компании потянулись к разбору подарков тоже и к 1880-му в Аргентине их оперировало аж семь. Нуачо, пампа же плоская. Шпал накидал, рельсы положил и гоняй составы себе. В итоге к тому же 1880-му было понастроено около 1600 миль ж/д путей. Около половины этих путей принадлежало либо государству, либо соответствующим провинциям. И перевозили эти все пути карго на миллион тон и пассажиров аж 3.25 миллиона в год.

Выглядело это, что характерно, как огромный веер и все пути вели в Буэнос Айрес.

Драм и конфликтов во время всего этого роста было навалом, что очень типично для любого государства во время ж/д лихорадки. Кругом кишели предприниматели, контракторы, инженеры. А Буэнос Айресе вдобавок еще и толпа лоббистов с юристами выбивали концессии за оччень и очень приличные зарплаты. Например, драма быкогонов (это не ФИО, это трагедь)

Добившись подавляющего превосходства в ценах за милю, ж/д компании привели быкогонов, которые издавна возили на бычках туда-сюда и что попало, к разорению. Разоривши же быкогонов, компании, совершенно не вступая в картельный сговор (три раза ха), установили очень кусьливые расценочки опять таки за ту же милю. А зачем им было вступать в сговор, если в 1860-х почти в каждом регионе была только одна ж/д ветка? К 1880-м наконец было построено достаточно путей, чтобы начала расти конкуренция, приведшая к значительному падению цены за перевозки. Но быкогонов было уж не вернуть, увы.

Также владельцы ж/д компаний цапались с владельцами земель, через которые проходили пути. Конечно, из-за денег. Железнодорожным магнатам был выгоден золотой стандарт, чтобы в цепочке товар-деньги-билет-перевозка-себестоимость было меньше потерь. Землевладельцам же этот золотой стандарт нафиг не сдался, они хотели ассигнации, и чтоб спекулировать с Земельным Банком на паях.

И так далее, и тому подобное. Даже при постройке все срались. Компании хотели строить пути в обжитых местах, чтобы сразу получать доход, а правительство с Конгрессом и лобби от землевладельцев очень хотели, чтобы новые ж/д пути расширяли доступ к землям фронтира, а там уж на пустырях заселится кто-нибудь. Когда-нибудь. Землевладельцы орали и публично обвиняли железнодорожников в злоупотреблении положением, выдаче взяток конгрессменам и занижении дохода в период работы “под семь процентов”. Нувыпоняли. Железнодорожники тоже орали, но так, как они были в основном иностранцы, орать им приходилось в другом регистре… но мы не будем углубляться в детали аргентинского Позолоченного Века.

Почему это все вообще работало: потому что правительство догадалось как маскировать дефицит торгового баланса иностранными инвестициями. Импортировала Аргентина все-таки гораздо больше, чем экспортировала. Но какая-то умная душа догадалась вписать в сводный рапорт еще и иностранные инвестиции, и все более-менее сошлось. В свое оправдание правительство заявляло, что большинство импортных товаров все равно шли на строительство и расширение ж/д путей, а поэтому без сомнения оные должны были скоро принести баснословные прибыли и покончить с дефицитом. Ох. Ну и всегда можно было занять денег под новую концессию, чтобы выплатить долги и проценты по старым. Ох. Вам не напоминает это кризис 2008-го года и subprime mortgages? Пока экономика росла, это даже работала. А потом расти стало особо некуда.

Первый большой кризис в экономике Аргентины случился после Франко-Прусской войны (1870-1871). Пруссия жестко нагнула Францию и вставила ей репараций по самое не хочу. Французкая экономика просела и перестала покупать импорт. Британский рыночек, который хорошо сбывал во Францию, тоже немного просел, что привело к дефициту теперь уже в экономике Британии. Банк Англии подкрутил процентную ставку. Все было ничего, но тут наэбнэ железнодорожный пузырь в США. Британские инвесторы охнули и принялись срочно выходить в кэш, сиречь продавать акции и ассигнации в обмен на холодный и бесстрастный британский фунт стерлингов. Все деньги сбегли в Лондон, а в Аргентине финансисты задумались о веревке и мыле. Сами посудите: новых концессий нет, долги по старым стоят необслуженные, рыночек акций в свободном падении ибо все только продают, продают, продают… и наступил жесткий долговой кризис.

Во-первых, долги Аргентины принадлежали в основном тем же британцам и они вдруг захотели вынуть побольше наличных. Во-вторых, доходы правительства шли от импорта товаров, а тот дышал на ладан. В-третьих, торговля притихла, притихли и доходы с грузоперевозок… а соглашения о гарантированных семи процентах дохода остались!

Для масштаба: в период меж 1872 и 1874 доходы упали с 20 миллионов песо золотом до 13 миллионов, а к 1875-му правительство обнаружило себя собственником около 80 процентов (четыре пятых) общего иностранного долга. От оного долга 56 процентов было в ассигнациях государственного займа, а еще четверть — обслуживание договоров гарантированного дохода. О как бывает. Чтобы свести концы с концами, правительство ввело режим жесткой экономии, достало все свои деньги из Банка Провинции Буэнос Айрес и начало занимать капитал у местных банков.

Все эти контрмеры привели к возникновению шоков в экономике. Резко выросла безработица, доходы и потребление упали, и золотой телец обесценился, сиречь цены на землю упали. Местные провинциальные банки, оставшись без капитала, резко ограничили выдачу кредитов, чтобы остаться на плаву. (нельзя занимать под 300 процентов от капитала, пупок развяжется и возникнут некоторые разногласия по поводу быть пристреленным, как собака или нет) Оставшись без кредитов, землевладельцы, завязанные в финансовых пирамидах с Земельным Банком, стали разоряться и подавать на банкротство. И это хорошо если банкротство, а то могли и землю конфисковать (foreclosure).

Президент Митре, представитель многих и многих землевладельцев и финансистов, должен был пойти на перевыборы в 1874-м, а он взял… и проиграл. Экономический кризис стал политическим. Почитать об этом можно, например, тут. Митре решил восстать, но довольно быстро был разбит. Эта сочная деталь, кстати, довольно мало освещена в википедиях, а на странице биографии Митре оная деталь вообще отсутствует.

Поэтому здесь я прервусь, потому что вы наверняка захотите подробнее почитать о сражениях и прочих сочных подробностях. А вдруг найду?

(The foundation stone of the Ferrocarril Central Argentino railway company train station in Rosario, Santa Fe Province, Argentina. It is located in a park, at Oroño Boulevard and Rivadavia Avenue. The stone is dated 4 October 1925, and has an account of the local and national authorities: President of the Nation: Marcelo T. de Alvear Minister of Public Works: Roberto M. Ortiz Governor of the Province: Ricardo Aldao Municipal Mayor: Marcelo E. Pichetto President of the Deliberative Council: J. J. Diez de Andino President of the Central Directory: J. White Todd.)

Перед тем, как писать о железных дорогах, кратенько упомяну, что Байрес к 1895-му году уже насчитывал около 670 тысяч человек горожан, в 1876-м из Байреса был протянут прямой телеграф с Европой, все железные дороги вели в Байрес, а коммерция процветала. И это сильно изменило облик города.

Изначально почти все жители города, понятное дело, жили у старого форта и в районе Плаза де Виктория. И перенаселились. Детская смертность, эпидемия желтой лихорадки в 1871-м и все такое. После эпидемии богачи города стали массово переезжать в новые красивые районы типа Баррио Норте, Палермо и Бельграно. Бедняки же переезжали на юг, в Барракас и Бока, а на работу ездили на трамвайчике (появился в начале 1870-х). Параллельно шло отселение на запад, по направлению к деревеньке Флорес, которая к 1900-му стала процветающим районом города, где обосновался средний класс. В центре, понятно, понастроили банков, публичных зданий и хостелов для иммигрантов. Особо строители развернулись в 1880-х, когда, подобно тому, что делал Хаусманн в Париже, сносились целые районы для того, чтобы построить четыре магистральных авеню, параллельных друг другу: Санта Фе, Кордоба, Корьентес и Авенида де Майо. Майонезная авеню (шутка!) соединяло Дом Правительства и новое здание Конгресса, между которыми было где-то мили полторы.

Рабочие руки на все это шли из средиземноморских мест, а вот деньги… деньги были в основном британские. Я это уже упоминал — в англии организовались брокеры и стали продавать бонды. И британцы не подвели — наинвестировали на 23 миллиона фунтов стерлингов! В нынешних рублях это… господи, да какая разница, деньжищи-то какие, а? В 1880-м в Аргентину было проинвестирована где-то четверть всех инвестиций Британии в Южной Америке, а к 1890-м — уже треть. Яйца стремительно катились в одну корзину.

Изначально, конечно, было скромнее: британские деньги шли в виде прямых правительственных займов, или вкладывались в венчурные предприятия с гарантией дохода (да-да, правительство гарантировало процент по проданным бумажкам). И деньги эти до 1880-го года шли в основном на то, чтобы сшить страну воедино, сиречь: война в Парагвае и войны против каудильос. Плюс, конечно, основные железнодорожные пути сообщения с континентом, которые находились в собственности правительства.

Непонятно, почему? Ну как, а индейцы? А гаучо? Просто грабители, наконец? Правительству пришлось объявить себя собственником проекта, чтобы желдорпути наконец стали строиться подальше от побережья. Как обычно для правительственных проектов, желдорпути тут же стали сосать из бюджета и в итоге превратились в еще одну форму правительственных субсидий для континентальных провинций.

Потом пришел 1880-й и уже известные нам цидули — земельные закладные. Открылся новый банк — Bank of London and the River Plate. Банчок был коммерческий и удвоил свой стартовый капитал в миллион фунтов через семь лет. Другим коммерциозам тоже захотелось денег и за ним последовали другие банки. River Plate Trust Company, к примеру, работала исключительно с фермерами и ранчоводами.

Бабах — и свеженькие желдорпути повезли товары через пампу. Караваны с быками тащили до двух тонн, а железнодорожные составы — сотни, а вскоре и тысячи тонн. Путь от Розарио до Кордобы, который ранее занимал месяц, теперь можно было проделать за двое суток. Бубух — и целая страта людей, зарабатывающих перевозками, осталась без работы. До времен, когда эта орава безработных людей мало-помалу рассосалась в ранчоводство, фермерство и в города, прошло таки порядком времени, а тем временем железные дороги пополнили список “больных” политических тем, наряду с овцами, отгораживанием и понаехавшими иммигрантами.

Первая железка Аргентины была Западная Железная Дорога (Ferrocarril del Oeste). Ее начали строить в 1854-м, и восемь лет спустя построили аж целых 25 миль в сторону сельчан. По дороге возили зерно и фрукты в город, а также шерсть на экспорт. В 1863-м Байрес выкупил эту дорогу у частников и держал ее до 1890-го.

Вторая дорога, Центральная Аргентинская, уже принадлежала британцам. Они ее по большей части и профинансировали. Это был громкий план, который двигал тогдашний президент Митре, чтобы соединить Розарио и Кордобу в ходе политического урегулирования 1862-го года. Британцы начали строительство от Розарио в 1863-м. В обмен, конечно, были преференции: безналоговый импорт угля и прочих желдорматериаловдоннерветтерготт, обязательства правительства держать 7 процентный доход (недостаток выплачивался прям из народных денег. Чумааааа, я б тоже согласился и прям тут бы начал строить.) и дарование земли в одну лигу шириной вдоль путей. На оную землю Байрес предлагал поселить иммигрантов. Позднее правительство решило еще подстегнуть строительство и купило еще и приличный кусок акций компании.

Достроивши путь из Розарио в Кордобу (1870), компания приступила к строительству ветки Байрес-Розарио. Изначальный план для Централки был связать континент со столицей, но по факту оказалось, что присутствие железки открыло прерии южного Санта Фе и восточной Кордобы для стремительного роста фермерства. Потомушта до железки там были “девственные территории”, в смысле “эта дама пока еще не ваша”. В итоге в первые двадцать лет Централка особо денег не приносила, ибо сначала нужно было все вокруг заселить, а потом уже селяне начали возить товар. В точности, как в игре Railroad Tycoon. Но британцы не унывали, ибо недостаток в доходе им покрывало правительство. Я буду удивлен, если Митре тогда не окрестили “Митька семь процентов”, но кто знает…

В следующей части: водевили, комедии и драмы железнодорожного века Аргентины.

Доминго Фаустино Сармиенто во всем президентском (1873, Archivo General de la Nación)

Предыдущая часть
Вся серия

Итак, иммигранты. Меж 1871 и 1914-м в Аргентину прибыло около шести миллионов (5.9) новичков, из которых 3.1 миллиона остались жить. А если взять интервал побольше, то: между 1830-ми и 1950-ми Аргентина скушала треть мировой иммиграции из Европы в обе Америки. 80% или около того иммигрантов плыли из стран Средиземноморья: половина была итальянцы, а остальные — турки, русаки, французы и португальцы. (Интрига! Португальцы — и не в Бразилию?! Но не будем рыться, а пропустим этот интересный момент)

Темп иммиграции вырос во время Американской Гражданской Войны в США, потому что американский длинный доллар тогда довольно сильно укоротился вместе с экспортом (кхм! кхм! *хлопка*) из США, да и желающих “с корабля в ополчение” было все-таки поменьше, чем иммигрантов “за колбаской и приличной зарплатой”. Тогда же случился бум шерстяного экспорта, такшто все более-менее срослось. Но иммиграция, она ведь штука инерционная. Ну и понеслась: между 1880-м и 1885-м прибыло 200 тыс народу, а в следующую пятилетку совершенно без плана прибыло втрое(!) больше — около 670 тыс. За время между двумя переписями населения Аргентины (1869 и 1895) доля жителей провинции Буэнос Айрес, рожденных вне страны, выросла с 19.8 процентов до 30.8 процентов. “И с тех пор у нас в деревне каждый третий — иммигрант”, как пел(и) классик(и). В Санта Фе — с 15.6 до 41.9 процента, в Кордобе — с 0.8 до 10.1 процентов. (Даже Кордоба, с ее пахнущим сеном и говном латифундизмом, была чем-то привлекательна.)

Виной всему, конечно, госпрограммы поддержки иммиграции. В 1862-м году Конгресс подписал закон о том, чтобы нанимать иммигрантов для колонизационных работ “на национальных территориях”, люблю эвфемизмы. Фруктиком от этого деревца стала, например, валлийская (Welsh) колония в Патагонии, на территории Чубут, основанная в 1865. (Здесь должна быть шутка про Принца Уэльского, но я ленивый.)

В 1869, чтобы координировать надежды смелых и мечтов, в Байресе открылось бюро по иммиграции, а именно Comisión Central de Inmigración. К 1876-му в Европе появились агенты этого бюро, которые вовсю занимались рекламой богатства, ожидающего иммигрантов в Аргентину, страну вечнозеленых растений и непуганых индейцев. Но это, так сказать, была торговля в розницу. Более централизованный подход одобрил бы и Себастьян Перейра, благо сия схема была вполне легальна: Будущих иммигрантов сбивали в кучки по месту назначения и выдавали им ваучеры на месяц бесплатного проживания в Буэнос Айресе и цидулю, освобождающую от импортных налогов их инструментарий и личное имущество. Далее, когда Аргентина начала вовсю сажать инакомыслящих промышленные полевые агрокультуры, полевым рабочим-иммигрантам также стали выдавать проездные на железную дорогу, чтобы те успевали работать на сборе урожая в разных частях страны.

Понятно, что это все была реакция, а не оппортунизм. В периоды депрессии иммигранты прочухивали фишку и переставали прибывать, а в периоды бума — неслись в Аргентину, как ошпаренные. Судьба тех из них, кто добился удачи и стал землевладельцем, или просто успешным скотоводом, агро-трудягой или там даже подай-принеси была привлекательна. Пусть этих счастливчиков было достаточно мало, но их было вполне достаточно, чтобы поддерживать миф о кисельных берегах Плата много лет.

Собственно, это был не такой уже миф. До 1870-го некоторым иммигрантам (фермеры в Санта Фе, скотоводы в Буэнос Айресе) даже удавалось очень удачно вскакивать на социальные лифты. Но после 1870-го иммигранты в основном пополняли социальный класс пролетариата, а также социальный класс мужиков. (Чо зенки раззявили, мужиков не видели?)

Овцы, агропромышленность и gringos изменили пампасы. В точности, как когда-то в Англии, где “овцы сожрали людей”, взрыв овцеводства вытеснил гаучо к дальним границам, где они тихо растворились в неизвестности. Та же хрень произошла от роста индустриального растениеводства. Если вы думаете, что гаучопролетарии это спустили просто так — вы ошибаетесь. Было восстание в Тандиле (Буэнос Айрес) 1870-1871, которое началось, как религиозное движение местных сельчан, а оборотилось кровавым восстанием супротив понаехавших супостатов.. То есть сеттлеров. (1 ход, 0 атака, умеет основывать колонии)

Смех смехом, а ненавидели пришлых далеко не одни крестьяне. Когда каждый третий на улице — иммигрант, местные криолло “в законе” и в законе серьезно начали бояться, что эти иммигранты кааааак проголосуют… К концу своей жизни даже Сармиенто начал бурчать что-то анти-иммигрантское. (Забыли, кто такой Сармиенто? Да президент тогдашний, президент.) А именно: начал выступать за усложнение процедуры иммиграции в страну. Но боялись чиновники и президенты зря. Иммигранты приехали в страну деньги зарабатывать, а не законы менять. Их интересовали только деньги, их стоимость и где приобрести, они постоянно шуршали туда-сюда в поисках заработка, а на политику старались не обращать внимания.

Меж 1850 и 1930-ми менее пяти процентов иммигрантов решили принять аргентинское гражданство, в основном потому что (а) вне гражданства их не могли призвать в армию (б) и так нормально сидим, вы чо, мужики? Ну и наоборот, коренные аргентинцы не очень торопились перековывать понаехавших в граждан. А вдруг и вправда проголосуют?

В следующей серии наконец-то подробнее про железные дороги чу-чуууу.

Карикатура, посвященная принятию Тарифа МакКинли.

Предыдущая часть

Вся серия

Прежде чем мы опять погрузимся в домашние аргентинские дела, мне придется сделать экскурс в историю (тогдашней) Британской империи. Для этого есть веская причина: порядочное количество “инфлюэнсеров от истории”, особенно леваков, спихивают причины последующего кризиса “все же было хорошо и вот опять” на злых бриттов и на ужасную, ужасную контору Братьев Барингов.

Отсюда и статья, которую впору озаглавить “В защиту банка “Братья Баринги”, ибо они были не большие мерзавцы, чем все остальные, желающие обогатиться”.

Так вот: Братья Баринги были не более виновны в происшедшем, чем все жители Альбиона, и Аргентины в придачу. Ибо смотрим мы все в день завтрашний, думаем о себе, а судьбы страны нас обычно не интересуют, и правильно. Вон, в РФ судьбы страны уже, кажется, скоро будут вместо пальмового масла везде добавлять, потому что выходит гораздо дешевле. Но я отвлекся.

Итак, Британия. Индустриальная Революция. Люди, которые в теме, уже бьют себя ладонью по лбу. Правильно, правильно. Work, terrible work, да.

Индустриальной Революцией с больших букв принято называть период взрывного роста индустриальной экономики (и прочей, за компанию), начавшийся в британии около 1760-х (мнения разнятся, но среднее арифметическое будет около 1800), и, словно вирусный мем, перекинувшийся на остальной мир. Началось все с того, что в Британии завелась механическая прялка для хлопка. Потом к прялке приделали водяное колесо. (привет, строящаяся сеть каналов!) Потом к тем же механизмам приделали паровую машину и первую трансмиссию. Ну, и понеслась прялка по кочкам. Вот тут, например, можно почитать. Производительность труда возрасла в 500 раз, и деньги капиталистов процветающей империи были брошены на поиски новых рынков хлопка и шерсти. Шерсть — это такая штука, которую стригут с овец. А овец разводят на просторах пампы и еще где бог пошлет в Аргентине. (Тут над вашей головой должна зажечься лампочка Ильича. “The early textile factories employed a large share of children”)

Шерсть играла гораздо меньшую роль в обороте денег, чем хлопок, но для Аргентины хватало. Братья Баринги, поставившие на риск в первый раз и проигравшие (см. предыдущую статью), начали получать выплаты по старым векселям. Неудивительно, что этот банк в итоге загреб под себя весь деньгооборот (люблю это слово) с Аргентиной и соседями.

И дело не только в жадности банка, дело в том, что маховик Индустриальной Революции уже вовсю крутился, требуя новых инвестиций, которые продолжали окупаться десятикратно. Пузырь мировой экономики надувался и надувался.

Как водится, не существует одной конкретной причины для финансового обвала 1893-го года, ибо это вам не РФ, где всем ясно, кто виноват. Леня Голубков, ясно кто. Но первой причиной в списке обычно называют Аргентину. Хотя, конечно, фраза “Баринги не усвоили уроки жизни” тоже не беспочвенна. Барингами в теи поры владел Эдвард Баринг, первый Барон Ревелсток (хыхы, прям хочется порыться в биографии и поржать, Пы значит Первый.. Не, как там: Первый — всегда первый? Чортовы девяностые…). И этот Барон Ревелсток, видя сногсшибательный успех новых инвестиций в Аргентину, и проценты, капающие по старым векселям, немножко потерял берега. Впрочем, как мы знаем из предыдущей статьи, бешеным пузырем цен на землю пользовался отнюдь не Баринг, а вполне даже свои, местные амигос из Земельного Банка.

А потом приключился неурожайный 1890-й (как пел Щербаков, с начала столетия год) и фермеры, заложившие и перезаложившие свои участки рядом с железной дорогой, внезапно оказались в долгах. Они начали лихорадочно продавать свои облигации на землю (см. предыдущую статью), но те быстро превратились в туалетную бумагу… ну и понеслась. Посмотрите кино Big Short, там всё-всё хорошенечко объяснено. (тут я пропущу много деталей)

В итоге в долгах-то глубже всего оказался Баринг, ибо он торговал своими облигациями для британских инвесторов, пока рай продолжался. Но Баринг был не Братья Леман, он был too big to fail. Типа как Банк Америки. Лорды в парламенте собрались в кулуарах, немножко порвали себе волосы на париках, и (возможно) даже кого-нибудь ненароком побили, и скинулись. Да-да, лорды скинулись в общак и заняли офигенную сумму денег, чтобы Баринг выплыл, ибо пущать всю экономику Британии под откос никому не хотелось.

Это, натурально, вызвало отток денег из всех остальных мест, благодаря чему благополучно лопнул аналогичный экономический пузырь в Бразилии. Кто еще лопнул (хинт: США смотрите, США), расскажу потом. До Великой Депрессии оставалось еще тридцать с гулькой лет.

А чо Аргентина… пузырь лопнул и экономика просела на 11 процентов за год. На закуску недовольные вкладчики попытались организовать еще одну революцию (Революция в Артиллерийском Парке, 1890), но эта хрень тоже ничем не кончилась, ибо блясколькоможно-то революций…

Но я забежал вперед. Дальше будет опять про понаехавших в Аргентину, и где они селились, а там и до кризиса доберемся.

А сейчас в качестве отвлечения (и чтобы заполнить третью страницу) расскажу совершенно другую байку, но про то же время. Про Позолоченный Век. (читать Марка Твена, немедленно! Ну, или сериал хотя бы посмотрите.)

Позолоченный Век (Gilded Age) — это США с конца 1870-х по конец 1890-х. Период между Эрой Реконструкции и Прогрессивной Эрой. Назван по известному роману писателя Марка Твена.

Зарплаты в индустрии США в период мирового рывка росли гораздо выше, чем в Европе. Квалифицированные работники зарабатывали очень прилично, а владельцы предприятий вообще купались в долларах. За пресловутый временной период зарплаты, нормализованные по стоимости жизни и инфляции, выросли на 40 процентов. Офигеть. Натурально, на деньгу (как обычно) потянулись миллионы иммигрантов из Европы. Работников с низкими зарплатами (женщины и дети) просто-напросто вытеснили естественным образом.

При этом, парадоксально, Позолоченный Век был веком нескрываемой бедности. Большинство рабочих-иммигрантов собирались вернуться в Европу, подзаработав деньжат, а поэтому жили в самых дешевых доходных домах (apartamenti, если кто подзабыл Достоевского) и экономили всякую копейку.

Так же, как и в Аргентине, источником и проводником движения экономики стали железные дороги. На юге царила бедность и законы Джима Кроу (это отдельный ужас, достойный сериала Lovecraft Country), а на Западе и Севере вовсю росли профсоюзы.

Это был дичайший, бурлящий вовсю котел, который бы, может, и не лопнул, не сглупи МакКинли со своими тарифами. Да-да, до Трампа был уже один такой придурок. Туда добавился еще пузырь железнодорожных акций… сами потом посмотрите, если интересно. В двадцатый век мир въезжал на всех парах.

(Hoja no. 56 del plano catastral de la Nacion Argentina Santa Fe y sus alrededores / por Carlos de Chapeaurouge, 1921)

Предыдущая часть

Вся серия

Итак, могущество аргентинское прирастало иммигрантской пшеничкой. К 1880-му году в Санта Фе было 365 колоний и 20 тысяч малых сельских хозяйств, в Кордобе 146 и 18 тыс., в Энтре Риос 184 и 15 тыс. соответственно. Дофига. Почуяв сопутствующий доход, частные железнодорожные компании и земельные брокеры тоже вовсю включились в движуху.

Самая мякотка фермерских колоний была в центре Санта Фе. Раньше там была земля всяких там каудильо Лопезов, потом землица ходила туда-сюда между конкурирующими скотоводческими ранчо, но подавляющее большинство этой земли все равно по факту принадлежала местным индейским племенам. Где-то еще в 1850-х “цивилизованные” люди планировали эту землю отобрать и поделить. Тот факт, что Санта Фе находилась географически в дальней вукоебине от Буэнос Айреса, сыграл на пользу агро-колонизаторам. Аргумент первый: землю мы заберем у индейцев, она им все равно не нужна, поэтому скотоводы могут спать спокойно. Аргумент второй: фермы послужат естественным буфером между цивилизацией и “дикими индейцами”. Аргумент третий: налогов в казну будет поступать больше, что позволит снизить налоговую ставку для уже существующих хозяйств. И понеслась бричка по кочкам.

1856: основан город Эсперанса, а затем волна швейцарцев, немцев, французов, но в основном итальянцев, мамма миа! стремительно вцепилась в землю провинции Санта Фе и давай ее вовсю возделывать. Еще в 1860-м году в Санта Фе практически не было агро-земель, а в 1895-м площадь возделываемой земли уже составляла полтора миллиона гектар! Всю эту благодать обеспечивали три тысячи миль железнодорожных путей, к 1895-му году дотянувшихся далеко за Парану. В 1858-м в Санта Фе жило около сорок одна тысяча народа, а в 1895-м — четыреста тысяч. Розарио стал вторым городом по численнности, дотянув до 91 тысяч человек населения.

Как это все работало: Земельные наделы нарезались под бизнес, поэтому в Санта Фе были сотни малых агро-хозяйств, полностью владеющих своей землей. За двадцать лет из этого основания вырос многочисленный и хорошо укоренившийся фермерский средний класс. Ну, типа как это произошло в свое время в Индиане с Айовой (и т.п.) в США. То же произошло и в Кордобе и в Энтре Риос. В провинции Буэнос Айрес, конечно, так не вышло. Земли уже были заняты эстансиями, и делиться ими с колонистами-агрономами никто особо не собирался. Да и колонисты-агрономы особо не хотели там жить, предпочитая заселяться подалее от цезаря.

Плюс еще сказалась политика Росаса, (см. ранее), придумавшего простой и легкий метод приватизации гос.земель. Земельная финансовая политика в Аргентине 19-го века вообще была проста: земля — она не для социальных инвестиций, а чтобы деньги приносила. Например, в 1859-м провинция продала дикое количество земли, чтобы расплатиться за войну с Конфедерацией и возобновить выплаты по долгу 1824-го года(!)

Да-да, бритты дожали Аргентину и она начала выплачивать уже нам печально известный кредит банку “Братья Баринги”. Иначе никаких иностранных инвестиций, чо. Естественно, что-то в конце пошло не так, но об этом сильно позже. Если угодно, можете сами забежать вперед и почитать про “Аргентина, Баринги и финансовая паника 1890-го”, а у нас пока 1860-е и все очень даже хорошо.

В 1864-м провинция опять продала дикое количество земли, чтобы обеспечить конвертируемость валюты и профинансировать первый транш инвестиций в железные дороги. В 1867-м земля в провинции Буэнос Айрес продавалась даже дешевле, чем при Росасе, за 30 лет до этого. В 1870-х порядком земли было выделено ветеранам войны с Парагваем.

Глупость такого подхода была ясна многим современникам. Во-первых, раздача земли оптом противоречила доктрине Альберди gobernar es poblar, то естьо колонии иммигрантов (типа как в США) — ключ к успеху аргентинской экономики. Когда в 1868-м на пост президента взошел Сармиенто, он провозгласил “мы оснуем сотню Чивилко”, имея в виду одну из агро-зон провинции Буэнос Айрес. По факту новых агро-фермерских зон он не прибавил вообще. Прочие президенты старались ограничить латифундии, как могли, при помощи законодательных мер, но выходило не очень. К примеру, закон 1871-го года отчуждал 4 миллиона гектар в частные руки с условием, что на этой земле будут не только скотоводы, но и фермеры. По факту за соблюдением этого закона никто не следил, а правительство так и не собралось вернуть себе права на землю. Подытожим: в конце 19-го века земля провинции Буэнос Айрес была исключительно спекулятивным товаром. Схема была проста:

1. Купить землю у правительства по дешевке

2. Дождаться, пока иностранцы построят железную дорогу

3. Экономический бум!

4. Продать землю за дикие деньги.

5. Профит!

При этом местные земельные брокеры имели огромное преимущество перед иммигрантами: земельный кредит. Система кредитования земельных наделов где-то с 1870-го и далее давала решающее преимущество тем должникам, которые в качестве залога использовали землю же. Ипотечный банк (Banco Hipotecario), основанный в провинции Буэнос Айрес в 1872-м году, выдавал покупателям земли не деньги, а свои облигации cédulas, на которые начислялись проценты. Покупатели земли могли занять до половины суммы в этих самых цидульках, которые потом можно было по необходимости продать. Рынок цидулек процветал. Особенно в Европе. Особенно в Британии. Учитывая, что цидулек можно было купить практически в любой сделке, цены на оные цидульки колебались почти совершенно вне зависимости от реального дохода с земель, на которые цидульки были выписаны. Ура!

У иммигрантов никакой земли в запасе не было, кроме как грязи под ногтями, поэтому никаких цидулек им в кредит не выдавали. Они шли в “нормальные” банки, а те выдавали только очень краткосрочные кредиты по таким высоким процентам, что иммигранты только диву давались. Очевидно, что для фермера с циклом оборота в год кредит на полгода не годится. А те, кто пытался те кредиты брать, попадали еще и на страхование кредита, ибо “а вдруг у вас овсы не уродятся?!”

В-общем, если ты не иммигрировал всей колонией (по контракту — см. предыдущую статью), шансы на то, что у тебя будет земля, были практически нулевые. В 1895-м году только 8 процентов из миллиона иммигрантов владели землей. Ну а те, кто владел землей, стремились заложить ее в Ипотекарии под цидульки и прикупить еще землицы! См. список из пяти пунктов выше. Потомушто в 1880-х земля в провинции Буэнос Айрес вздорожала в 10 раз, в Кордобе в 7 с половиной раз, а в Энтре Риос скромненько в 3.7 раза. Плюс землевладельцы тут же сдавали эту землю фермерам, получали ренту, брали еще кредит и еще земли… естественно, земля ближе к океану дорожала быстрее всего, потому что затраты на транспорт до портов были ниже, а доходы землевладельцев, соответственно, больше.

Так что пока в центральном Санта Фе расцветал средний класс землевладельцев, практически везде расцветали цветочки латифундистов. (Кто вспомнит кризис 2008 и банкротство Братьев Леманов, тот уже хихикает.)

Несмотря на все проблемы с землевладелием, иммигранты в Аргентину плыли тучами, тучами!

В следующем выпуске — про иммигрантов, кто есть кто и что почем.

Бонус: краткая статья по истории рабочего движения в Аргентине, 1870-е и далее.

Buenos Aires port at the end of the 19th century, image © SurDelSur https://surdelsur.com/en/immigrants-argentina/
El Sur del Sur (The Southernmost South), is the first site with information of Argentina, present in the Internet. It was founded in 1996, by Mario E. Farber and Irene N. Raizboim Farber. Our goal is to make known the cultural identity of Argentina, inside and outside our territory.

Предыдущая часть
Вся серия

Долгая и скучная для многих тема, поэтому я постараюсь описать оную максимально коротко и в стиле Звирьмариллиона. Думаю, в две части уложусь.

Чтобы все росло и колосилось в экономике, нужны (1) инвестиции (2) с кем торговать (3) кому работать. В Аргентине эта святая троица состояла из (1) зарубежных инвестиций (2) внешней торговли (3) иммиграции.

В период до 1890-го британские инвестиции в Аргентину шли двумя волнами, с перерывом на депрессию в 1870-х. Первая волна инвестиций (условно до 1873-го) была небольшой, бритты пробовали водичку ногой. Вторая волна, в 1880-е, неожиданно грянула девятым валом и бритты вложили в аргентинский бизнес аж 157 миллионов фунтов стерлингов. Дикая сумма по тем временам. Взять, например, железную дорогу. В 1857-м году ее торжественно открыли маршрутом аж в 7 миль, а в 1890-м протяженность железнодорожной системы страны уже была 5800 миль, по которым ежегодно ездили 10 миллионов пассажиров и 5 миллионов тонн грузов. Это вам не БАМ, ребята, а британский капитал. В том смысле, что большинство перегонов было в собственности британских компаний.

Аналогичными темпами прирастала внешняя торговля. В 1861-м полный оборот товаров тудой-сюдой через границы составил 27 млн. золотых песо, в 1880-м он вырос до 104 млн., а меньше чем через десять лет он больше чем удвоился! Оборот в 1889-й год составил более 250 млн. золотом.

Население страны (помним максиму “рост есть колонизация”) тоже приросло нехило. 1.1 млн. человек в стране жило в 1857-м, а в 1890-м вместе с понаехами в стране уже жило 3.3 миллиона людей. Побережье, естественно, прирастало быстрее внутренней части страны. Согласно переписям населения в 1854-м и 1895-м годах Буэнос Айрес вырос в шесть раз, Санта Фе — в десять раз, Кордоба, Энтре Риос и Корьентес — в четыре раза. Внутри страны в основном приросли Тукуман и Мендоса (примерно вдвое), а вот не такие интересные города как Катамарка и Сальта приросли совершенно по-чуть-чуть, на 10-20 тыщ народу. В 1869-м году половина страны жила в пяти провинциях (либо пампа, либо побережье, ага) — Буэнос Айрес, Кордоба, Энтре Риос, Санта Фе и Корьентес. Ао в 1895-м в тех же провинциях жило уже около трех четвертей общего населения Аргентины.

Центром новой экономики была пампа, поэтому люди мигрировали туда как из других провинций, так и из Европы. Шанс неплохо поднажиться привлекал иностранные деньги, а приличные зарплаты и возможность сделать карьеру в атмосфере всеобщего роста — иммигрантов. В итоге получилось интересно: если смотреть на статистику торговли по Латинской Америке, то внутренняя торговля сидела в застое, а внешняя дико, неистово росла. И основную часть роста составляли новые товары. Вспомним, чо было: саладерос поставляли солонину, она в массе своей шла на рабовладельческие плантации в Бразилию и Кубу, и там было все хорошо, пока Бразилия не ввела тарифы на мясо из Аргентины, чтобы помочь своим скотоводам в Rio Grande do Sul, а еще потому, что Аргентина (сволочи!) первыми начали и ввели тарифы на импорт бразильского сахара! А потом еще и рабство отменили, сначала на Кубе, потом в Бразилии. Как итог, к 1890-му году закрылись практически все саладерос в провинциях Буэнос Айрес и Энтре Риос, а к 1890-му их можно было найти разве что где-нибудь в Корьентес. Экспорт жира тоже начал падать, потому что свечи повсеместно выходили из употребления. Привет, керосиновые лампы и газовое освещение! И только экспорт кож особо не падал, особенно потому что в Европе как раз случилась Крымская война и Британия давала большие заказы. Ну и хватит о старых товарах. Новенькая, как внимательно читающие уже знают, была шерсть. Первый бум экспорта после 1850-го случился именно на шерсти.

При правлении Росаса овцеводством занимались в основном иммигрантские местечки: баски, свалившие подальше от Карловых войн в Испании (1837-1842), а также ирландцы, которые уехали от Великого Картофельного Голода в 1846-м. Овцы у них были так себе, следы оригинальных испанских мериносов в них прослеживались слабо, и шерсть их можно было пускать разве что на коврики. Ну, а из тушек вываривали жир. До 1860-го года шерсть из Аргентины покупали в основном США, там ее вычесывали машинным способом и выходило ништяк.

А потом мужики поднакопили денег и начали закупать приличных племенных овец за границей. Рамбуйле, длинношерстные, и т.д., а шерсть от этих тварюшек уже можно было прясть в нити, пригодные для одежной мануфактуры. В 1880-м аргентинские скотоводы начали закупать мясные породы овец (Линкольн и т.д), и продавать мороженое мясо на экспорт. В 1852-м году на каждого человека в Аргентине приходилось около семи овечек, а к 1890-му, несмотря на удвоение населения — уже около 30. КРС остался аутсайдером в этой гонке. Сответственно рос и экспорт шерсти, а вслед стремительно менялась локальная экономика. Стрижка овец, перевозка шерсти, строительство изгородей и пригонов привлекала население в сельскую местность. И это были семьи, потому что с овцами проще, там не нужны исключительно ковбои. Некоторые эстансии в итоге были разобраны по кускам разбогатевшими скотоводами (особенно ирландцами), но в основном люди работали по контрактам “вы — шерсть, мы — деньги, земля наша”. Изначально контрактуемые получали половину, но потом “повязка сползла” и процент упал до трети.

А чо шерсть-то вдруг? А потому что в США шла Гражданская и южанам было некогда гонять рабов собирать хлопок. Наступил временный дефицит хлопка, который пришлось восполнять шерстью. Шерсть внезапно оказалась нужна в Нидерландах, Британии, на севере США, в Германии и во Франции. Соответственно, когда Гражданская кончилась, спрос на шерсть рухнулся прямо в пропасть. Цены неуклонно падали и от 1867-го по 1869-й упали аж на треть.

На домашнем рыночке тоже было загляденьице. В 1860-х Буэнос Айрес (провинция) напечатал немножечко бумажных ассигнаций, чтобы якобы расплатиться с долгами, накопленными за время войны с Конфедерацией. А где приток денег, там и инфляция. А от инфляции всегда выигрывают экспортеры (в данном случае овцеводы), потому что им-то платят валютой, а своим субподрядчикам они платят местной бумагой. А вот иностранным инвесторам поплохело, потому что вкладывали-то они фунты стерлингов, а доходы получали в стремительно дешевеющей местной бумаге. Президент Митре стартовал мегапроект по стабилизации аргентинских денег и превращению местного песо в конвертируемую валюту. В 1863-м Банк Провинции Буэнос Айрес объявил об официальном начале мегапроекта и стал скупать ассигнации. Вкупе с экспортным бумом это привело к быстрому подорожанию песо-ассигнаций, повышению кредитной ставки на песо, а экспортеры перестали купаться в диких деньгах. Но, конечно, потом все пошло немного не так:

Когда цены на шерсть упали, экспортеры обнаружили, что больше не могут выплачивать кредиты по веселым процентам и к 1866-му году большинство овцеводов и экспортеров шерсти обнаружило себя в ситуации, когда все их доходы уходили на выплату процентов по кредитам. И они такие были не одни — вторичный рынок земли тоже переживал бум, все лихорадочно скупали акры и гектары, чтобы через полгода перепродать их дороже. Банкротства, банкротства повсеместно! А, да — и началась война с Парагваем. Это хорошая новость, если что: рынок земли перестал выпадать из окна и временно впал в анабиоз, а недовольные горячие головы попритихли, ибо не время. Родина в опасности и все такое.

Но шерсть шерстью, а ведь в эти годы в Аргентине случилас еще одна “революция”, на этот раз в агросекторе. До самого 1869-го года там трудилось не более трех процентов общей популяции. Зерно и муку импортировали из Чили и США. Смех, да и только. А через десятилетие Аргентина стремительно ворвалась в лидеры мирового производства злаков: пшеница, кукуруза, овсы и ячмень, а также индустриального количества льняного семени для индустриальных же нужд. Экспорт пшеницы, например, вырос за десятилетие в 24 раза. Внушает!

Вначале сажали там, где было прям хорошо: у берегов Параны. К 1890-му вокруг города Буэнос Айрес сформировался широченный полукруг агро-земель. Общая площадь полей в 1872-м году достигла 600 тыс. гектар, а к 1888-му агрономы уже окучивали два с половиной миллиона гектар. Половина площадей была занята пшеницей, треть — кукурузой, ну и далее все остальное. Фермеры строили заборы, сажали деревья, рыли колодцы, ставили ветряные мельницы и строили жилье, жилье, жилье… импорт на агропромышленные инструменты подскочил, вместе с инвестициями в сельскую местность. Например, в 1890-м одной колючей проволоки на ограждения импортировали двадцать тыщ тон.

Именно фермерские хозяйства образовали первые в стране успешные колонии иностранцев. В 1853-м году правительство провинции Корьентес успешно контрактовало тысячу французких фермерских семей на заселение пахотных земель. Таким приблизительно образом количество фермерских колоний достигло нескольких сотен, с соответствующим увеличением числа городков и деревень в провинциях Корьентес, Энтре Риос, Кордоба, Санта Фе и Буэнос Айрес. Многие колонии получали спонсорство от местных правительств, вступивших в контракты с европейскими предпринимателями. Правительство нарезало землю по сорок га, подготавливало бумаги, выдавало подъемные деньги, скот и зерно, а европейские бызнесмены отвечали за то, чтобы заманить жирными обещаниеми европейских фермеров и аккуратно перевезти их в Аргентину. После заселения фермеры-иммигранты продолжали получать определенные субсидии, пока не выплачивали свой долг провинциии, и довольно много из них не только этот долг выплатили, но даже и прилично разбогатели.

Но более подробно об этом в следующий раз. Оу, карамба!

“Вояж-вояж! Туда, где ни разу я не был!”
С. Минаев

Как я попал на открытие архива Азазелло

Я так-то по жизни панк. Вежливый, умытый, иногда даже хорошо пахнущий очкастый мальчик, в сердце которого мигает неоновая надпись ПРОТИВ ВСЕГО! Но иногда приходится ходить и читать о разных других молодежных движениях СССР — страны, в которой я родился. А самыми первыми были, конечно, хиппи. (В среднем по больнице, ибо индивидуального панка из Череповца я не считаю за тенденцию)

В среднем о советских хиппи я не знал практически ничего. А потом, на сорок девятом гоу жизни до меня дошла книга Юлианне Фюрст “Путешествие в советскую Хипляндию”. Точнее, дошла не сама книга, а хайп по поводу русского перевода. (переводчик Ирина Косалс). Естественно, все ринулись читать. И я ринулся, для надежности обзаведшись оригиналом. Перевод, сразу скажу, хороший. Я нашел только одну ошибку (two interactive societies — это два взаимодействующих социума, а не два интерактивных социума), а в остальном я остался доволен русским текстом. Весьма читабельно.

Хочу публично сказать, что эта книга — кульминация многолетней исследовательской работы целой команды историков и антропологов, и огромный список благодарностей в начале текста там совершенно не зря. Поэтому на презентациях мы видим обычно не одну Юлианне, а всех членов команды, которые смогли приехать и поучаствовать. Хочу выразить вам, люди, мое глубочайшее уважение.

Историк и антрополог подобен детективу — он идет по следу. А следов осталось не так уж и много, и сто процентов найденного материала, очевидцев и свидетелей были из европейской части РФ и нынешних стран Балтии, ранее входивших в состав СССР. Про нас, сибиряков, не было сказано ничего. Да что там сибиряки, даже самарских хиппи обошли стороной. Что объяснимо, ибо переполнилась чаша их, и никто не обнимет необъятного.

О начале проекта вы можете спокойно прочесть в книге, а я процитирую только часть этой бурной истории:

“Прежде чем этот проект окончательно превратился в монографию, он побывал фильмом («Советские хиппи», режиссер Терье Тоомисту, 2017, Эстония — Германия — Финляндия) и выставкой в Музее Венде (Wende Museum) в Лос-Анджелесе (Socialist Flower Power, Музей Венде, май — август 2018). В основу проекта легли 135 интервью с бывшими советскими хиппи, которые я брала в течение десяти лет в разных местах земного шара, от Челябинска до Голанских высот, от Ростова-на-Дону до западного побережья США, с акцентом на Москве, где проживало самое большое и самое активное сообщество хиппи”
(Ю. Фюрст, “Цветы, пробившие асфальт”, русское издание, 2023, далее “Цветы”. Глава “Предыстория”)

Частью этой многосложной исследовательской работы стал параллельный проект по изучению архива хиппи Азазелло. Так случилось, что неуловимый Азазелло все-таки пересекся с Юлианне и вдруг оказалось, что у него сохранились десятки записных книжек, в которых он описывал важное: свои откровения и переживания. И наркотические трипы тоже.

“Немаловажная роль наркотиков в самовосприятии и творчестве как минимум некоторой части хипповского сообщества привела меня к изучению вопроса о том, как можно — или, лучше сказать, можно ли вообще — поместить состояния наркотического кайфа в исторический контекст.” (Цветы, глава “Предыстория”)

Уговорить Азазелло отдать свои записные книжки исследователям заняло три года. (Конечно, не бесплатно. Ему, как и другим информантам, было оплачено.)

“В начале 2015 года Азазелло передал в дар Музею Венде в Лос-Анджелесе большую кипу бумаг и блокнотов, которые при ближайшем рассмотрении оказались уникальными записями о мире, который был и остается скрытым от глаз не только простых россиян, но и большинства академических специалистов. Азазелло вел хронику своей жизни не в форме дневника, а в виде сотен и сотен страниц рисунков, заметок, текстов песен и контактных данных, записанных в тридцати шести небольших блокнотах, период создания которых варьировался от 1972 до 1993 года.” (Цветы, глава “Предыстория”)

Естественно, сначала исследователи пытались найти место для хранения этих исторических документов в Российской Федерации. К сожалению, такого места не нашлось. Общее настроение официальных архивов сводилось к краткому “записки наркоманов истории не нужны”. (Если не верите, спросите Ирину Гордееву. Эта миниатюрная вежливая женщина при рассказе о попытках пристроить архив в РФ начинает метать молнии из глаз.) В итоге деньги на покупку записных книжек Азазелло выделили за рубежом. Записные книжки были положены в чемодан и частным порядком довезены до Музея Венде, где их ждала оцифровка и положенное место в музейном архиве документов советских хиппи. Штош.

А дальше опять обо мне. Странная цепочка фейсбуковых рукопожатий (Концерт БГ в ЛА привел ко квартирнику Каганова в ЛА, там мы познакомились с Мариной Р., а та лайкнула пост Саши Рейзор, которая организовывала презентацию в музее Уэнди по случаю открытия вебсайта с полностью оцифрованным архивом Азазелло. Архив, понятно, включал полный перевод всех документов на английский, включая стихи (отлично переведенные Margarit Ordukhanyan). Я, как прочитавший монографию, немедленно взвился и воспламенился, и мы поехали знакомиться с авторами. Я жалею только об одном — губная гармошка была забыта дома. Но это мелочь.

Музей

Музей Венде в основном посвящен Холодной Войне.

“Wende is a German word meaning “turning point” or “change” that has come to describe the transformative period around the fall of the Berlin Wall. Founded in 2002, the Wende Museum holds an unparalleled collection of art and artifacts from the Cold War era, which serves as a foundation for programs that illuminate the political and cultural changes of the past, offer opportunities to make sense of a changing present, and inspire active participation in the personal and social changes that will shape the future.” (museum website)

Музейный комплекс состоит из нескольких зданий и выглядит богато. Представьте себе это здание вечером, подсвеченное десятками разноцветных огней.

Как-то так: (снимал на бюджетный телефон).

Это второе здание музея, в котором и проходила презентация — дверь в вожделенное туда мы нашли приблизительно в центре композиции, пользуясь указаниями очень дружелюбной staff lady.

Я долго думал, почему музей о Холодной Войне так раскрашивают ночами, а потом додумался: а потому что! Традиция! Взять, к примеру. Венгерский Дом Террора:

(image © hungarianconservative.com)

Близнецы-братья, не иначе. Но хватит о боевой раскраске. Музей хороший, всем рекомендую.

Презентация

План презентации, разработанный модератором Сашей Рейзор, был гениален и прост. Презентация ведется на английском языке.

Сначала вступает Саша.

Потом Юлианне (все ее звали Элианне) Фюрст рассказывает об Азазелло и архиве

Потом Саша и переводчица Маргарит читают стихотворение Азазелло на русском и английском. Чтение сопровождается импровизацией бесподобного гитариста Омара Торреза, который привел с собой своего друга-контрабасиста (извините, не запомнил его имени).

Потом историке Ирина Гордеева рассказывает (зачитывает) свою часть истории с архивом Азазелло.

Потом опять звучит стихотворение Азазелло на двух языках, под гитару и контрабас.

Потом психоаналитик Анна Фишзон зачитывает главу об Азазелло из своей книги.

Потом опять звучит стихотворение Азазелло на двух языках, под гитару и контрабас.

(возможно, я пропустил одну итерацию, но общий смысл от этого не меняется)

Потом должны были идти вопросы, но на вопросы времени уже не было, поэтому Омар просто поиграл нам на гитаре красивое попурри, начав с классического “Под небом голубым”.

И наконец все переместились в сад, где можно было окучить любимого историка и/или антрополога на любую тему.

Презентация — не мюзикл, поэтому я скажу просто: все старались, как могли, и вышло хорошо. Спасибо вам большое, команда Архива Азазелло и ведущая Саша Рейзор.

Про что говорили

Про советских хиппи, конечно. Но в основном про архив Азазелло. Времени на презентацию было в обрез: всего 80 минут, поэтому презентация шла в ускоренном режиме.

То, что говорила Юлианне, можно вкратце прочесть на сайте Архива (https://azazello-archive.com/en/), или более подробно — в ее монографии, на которую я уже ссылался выше. А если я полезу с кратким пересказом, я рискую все испортить, как тот сосед, напевший соседу Битлов. Приведу лишь некоторую trivia:

1. Записные книжки Азазелло до сих пор воняют табачищем и анашищей. Спустя столько лет, ага.

2. Переводчица книги Ирина Косалс не смогла приехать. А жаль. Также на сцене не присутствовала еще пара человек из команды Архива.

3. Коллектив, сделавший Архив, очень мал. Сами посмотрите, их всего семеро.

4. Юлианне — в точности, как я ее себе и представлял. Аккуратный, скрупулезный в выборе слов и очень вежливый человек.

5. Переводчица Маргарит очень хорошо читает. И переводит.

6. Омар Торрез очень хорошо подлаживался под чтецов со своей гитарной импровизацией.

7. Историк Ирина Гордеева — настоящий профессионал.

8. Психоаналитик Анна Фишзон не говорит на русском, но ее книгу можно купить на Амазоне.

Пришедшим на презентацию на входе раздавали очень приятный буклет альбомного размера, где была написана вся нужная информация об архиве Азазелло и его вебсайте.

Почему это важно

Это очень важно хотя бы потому, что те из нас, кто не хипповал, да и большая часть хиппующих, не знают об истории советских хиппи. Да и сами участники движения особо не думали о том, чтобы вести какие-то архивы. Книга “Цветы, пробившие асфальт” формально является исторической и антропологической монографией. Но для нас с вами эта книга — бесценное свидетельство одной из граней настоящей истории советской молодежи семидесятых годов 20-го века, проходившей вне надзора “товарища майора”.

А что еще от нас скрывали, вот так вот походя?

Если вам интересно узнать больше, откройте “Цветы” и посмотрите в раздел “Библиография”. Начать лучше всего с книги, на которую Юлианне ссылается неоднократно, но которая отсутствует в библиографии русского перевода.

Эта книга — Юрчак А. “Это было навсегда, пока не кончилось”

Фотографии

Самая важная часть, конечно.

Слева направо: Перед презентацией: Юлианне Фюрст и Ирина Гордеева отреагировали на мои жесты “да посмотрите же вы в камеру наконец”.

Слева направо — Анна Фишзон и Маргарит Ордуханян не заметили моих жестов.

Анна Фишзон зачитывает отрывок из своей книги.

Маргарит читает английский перевод стихотворения Азазелло. Омар и его друг подыгрывают (извини, Омар! Угол получился неудачным!)

Модератор Sasha Razor. Извини, Саша, за бюджетную оптику.

Ирина Гордеева зачитывает свой пламенный спич.

То же

Саша и Маргарит зачитывают стихотворение

Омар и его друг импровизируют читающим

Маргарит, крупным планом, очень зернисто.

Сашина очередь декламировать стихотворение

Когда все выступающие не уместились в видоискатель телефона, а вставать лень

Там все написано. Маргарит очень здраво сказала, что оригинальный манускрипт очень помогает в воссоздании нужной атмосферы при переводе.

Фотографий немного, в основном потому, что телефон у меня хреновенький и треть фотографий оказалась просто не в фокусе.

Послесловие

Дорогие историки и антропологи, а также ведущая!

Пожалуйста, извините меня за то, что я единственный сел в первый ряд и всю презентацию гипнотизировал вас своей бритой башкой!

Также прошу прощения за то, что сразу накинулся на вас с очевиднейшими вопросами, не давши вам даже выйти в сад.

Thanks to Anne Fishzon for an interesting albeit short conversation about drama and ‘texts of death’ by Yury Domanskij.

Спасибо доктору исторических наук Ирине Гордеевой за невероятное количество проделанной работы. Archival Irina for the win!

Спасибо Юлианне Фюрст за доброе слово.

Спасибо Саше Рейзор за организацию сего замечательного вечера.

И Отдельное спасибо Омару Торрезу (https://www.facebook.com/omartorrez/) за то, что у него с собой оказались два компакта с его альбомами, которые я тут же купил.

Президент Хулио Аргентино Рока. (Retrato de Roca como presidente durante su segundo mandato, художник неизвестен)

Предыдущая часть

Вся серия

К 1870-му году (напомню, это конец Войны Трех Альянсов) федерализм в Южной Америке поприжали основательно. Последний из крутых Каудильо был Рикардо Лопес Йордан в Энтре Риос, который как раз и взял власть после того, как его сторонники удачно прибили Уркису.

Извините, тут я хочу напомнить немного кровавых деталей: Лопес при Уркисе-то и поднялся, после чего сильно обиделся, что его обошли в карьере и пр. незначительные вещи типа “из-за тебя, ихо де пута, централисты взяли Байрес”. Потом переворот, то да се, Уркиса отстреливался до последнего. Погиб, судя по всему, в бою. Его сыночки (два) были в то время в Конкордии и тоже погибли. Уж в бою или в постели их пристрелили — лень разбираться.

Сидел Лопес на троне недолго. Копал под него Буэнос Айрес серьезно и в 1874-м году Лопеса разбили, а остальные горячие головы к тому времени как-то сами собой кончились. Вредная профессия — каудильо. И это, заметьте, еще в давний золотой девятнадцатый век, а в 20-м одного такого вообще расстреляли из автоматов и за ноги повесили на улице. Остались какие-то мелкие банды montoneros, но они кипиша не поднимали и в основном служили наемниками центральной власти в различных отдаленных местах. К 1880-му и от этих бандочек по большей части никого не осталось.

За двадцать лет с 1860-го по 1880-й Аргентинская внутренняя политика радикально поменяла лицо. Из политики “холодной войны” изолированных провинций все превратилось в сложную сеть пересекающихся связей и альянсов с верхушками в Буэнос Айресе. Старые деньги (землевладельцы и торговые дома), конечно, остались, но их влияние было существенно усечено.

А новый закон о выборах, принятый в 1863-м, был, конечно, полным безобразием. Обещанная “власть народа” с самого начала отсутствовала, а каждые выборы были были какими-то ритуальными пародиями, которые ставили “режиссеры” из прислуги сильных мира сего. К 1880-му году слово “каудильо” перестало обозначать лидера региона или там провинции, теперь так называли местных политических лидеров, которые контролировали выборы для начальства из Москвы… то есть из Буэнос Айреса.

Наращивание централизованной сети связей происходило на общем фоне роста влияния провинций, которые регулярно просили Буэнос Айрес чуть подвинуться. Возьмем выборы в 1868-м году. Президент Митре, которому война с Парагваем оставила полную панамку проблем, не смог срежиссировать выборный спектакль и его преемник проиграл. Порулить страной пришел Доминго Сармиенто, первый из четырех президентов страны подряд НЕ из Буэнос Айреса. Сармиенто в свое время заработал известность на остроумной и язвительнейшей критике федерализма и каудильос. Именно во время правления Сармиенто были добиты Солано Лопес и Лопес Йордан. Также Сармиенто хорошо вложился в систему образования и за период с 1868 по 1874 учетверил образовательный бюджет, распределяемый из центра по провинциям. Но тем не менее в общем зачете Сармиенто разочаровал многих. Для начала он провалил мегапроект по добыче полезных ископаемых в родимом Сан Хуане, а его мегапроект по фермерским колониям в провинции Буэнос Айрес был тихо задушен во младенчестве землевладельческим лобби. Но в основном проблемы Сармиенто происходили из вновь начавшихся конфликтов между Буэнос Айресом и остальными провинциями. (Что еще нового под Луной, да)

Приход provinciano к власти вызвал определенный раскол среди политиков Буэнос Айреса. Многие, включая бывшего президента Митре, видели эту ситуацию как угрозу привилегиям Буэнос Айреса, прописанным в соглашении 1862-го года (если подзабыли, можете читать прямо отсюда). Но отворачивались не все. Сармиенто поддержала небольшая, но приличная фракция, которая вскоре стало называться Partido Autonomisto Nacional (PAN)— партия Автономности. Эта партия вскоре сыграла большую роль в политике Аргентины. На выборах в 1874-м кандидат от PAN, Николас Авейанеда из Тукумана жестоко разгромил Митре 146:79. В некоторых кругах эта победа была воспринята как сигнал к началу федерализации Буэнос Айреса. (Некоторые провинции бухтели по этому поводу уже несколько лет). Митре, естественно, был против. Его сторонники громко шумели и утверждали, что результаты выборов подделаны и даже немножко восстали, но автономщики и Сармиенто с Авейанедой быстро и жестко прикрутили им фитилек.

Целью восстания 1874-го года было вернуть президентское кресло Буэнос Айресу. Если смотреть издалека, то видно странное: Митре, который вовсю боролся с федерализмом и каудильосами, вдруг оказался в роли каудильо, вовсю тянущего одеяло на себя. Впрочем, Митре при всей своей любви к национальному единству всегда ставил Буэнос Айрес первым среди равных. Восстание показало, откуда у Митре ноги растут (фигурально выражаясь) — старые связи против новых.

Также следует заметить паттерн: укрепление централизованной власти всегда было связано с экономическим ростом. Восстание же как раз пришлось на момент торговой депрессии. То ли было десять лет назад, когда шерсть слетала с прилавков, пастухи и ранчеро Буэнос Айреса вовсю закупались новыми землями, а торговля искала новых рынков… тогда Митре было легко возглавить все это во имя национального единства. А стоило рыночку поплохеть, как провинции по привычке начали сражаться за экспорт и импорт ресурсов, (уж сколько раз твердили миру, я кмк раз пять уже про это повторял) как Митре быстренько скатился в политику типичного провинциального шовиниста. В результате поражения Митре национальные ресурсы, которые должны были пойти на развитие Буэнос Айреса, пошли в провинции. Например, отстроили государственную железную дорогу от Кордобы до Тукумана (откуда был родом президент Авейанеда).

Гнойник с вопросом спец-статуса Буэнос Айреса окончательно исчез в 1880-м году. На президентских выборах опять-таки победил человек из Кемерова, то есть из Тукумана. Добро пожаловать, Хулио А. Рока. Против Рока выступал губернатор провинции Буэнос Айрес — Карлос Техедор. Противоборствующие стороны опять стали кидаться обвинениями в мухлеже на выборах, и снова началось вооруженное восстание. После нескольких горячих сражений (говорят, три тысячи людей полегло) ополчение Техедора потерпело поражение от регулярной армии под командованием Рока. (не путать с Рокэ Алвой!)

Ирония судьбы. Восемнадцать лет назад провинция Буэнос Айрес поддержала национальное правительство в надежде навсегда остаться главным центром власти, держа в подчинении всю остальную нацию. А в 1880-м году сама провинция стала главным призом борьбы за национальную власть. Вскоре после победы Рока город Буэнос Айрес был официально отделен от провинции и обрел статус федеральной столицы республики Аргентина. Армия провинции Буэнос Айрес была распущена. Провинции Буэнос Айрес также запретили печатать свои собственные деньги.

Оставшись без правительственного центра, провинция Буэнос Айрес погоревала и принялась отстраивать правительство заново в свежепоставленном городе Ла Плата, приблизительно в полсотне километров от свеженькой федеральной столицы.

Продолжение следует.
Далее — а чо с экономикой-то было меж 1852-м и 1890-м?

Territorial disputes in the Platine Region in 1864. Based on File:Territorial disputes in the Platine region in 1864.png. Source: Magnoli, Demétrio (2009) (in Portuguese). História das guerras (4th ed.). São Paulo: Contexto. ISBN 978-85-7244-346-3 (chapter "Guerra do Paraguai", p.259); Viana, Hélio (1994) (in Portuguese). História do Brasil: período colonial, monarquia e república (15th ed.). São Paulo: Melhoramentos. ISBN 978-85-06-01999-3 (chapters LXV "Guerra do Paraguai" and LXXI "Política exterior da República", pp.538, 576)

(предыдущая статья, вся серия)

Итак, Митре — наш президент, шерсть — наш экспорт, иностранные инвесторы — хорошо. Война с Парагваем — тоже хорошо?!

1861. Как обычно, в регионах бухтели. В провинциях хватало старорежимных федералистов, чтобы вставлять фитиль mitristas (хочется написать “митраистам”) по поводу тарифов и прочей весьма интересной региональной экономики. За шесть лет президентского срока Митре в стране произошло не менее 117-ти неожиданных смен провинциальных правительств. В глубине континента конфликты были самые яростные, а поддержка национального правительства — самая слабая.

Два основных союзника Митре были губернатор Сан Хуана — Доминго Сармиенто, получивший пост во время развала конфедерации, и братья Табоада, которые рулили в Сантьяго дель Эстеро. А главным вражиной был Висенте Пеньялоса, которого также звали El Chacho. Наследник-каудильо, унаследовавший от Факундо Кироги бастион федерализма — провинцию Ла Риоха вместе с ее пасторальными кланами montonera и гаучо. Ла Риоха была типичными Дальними Ебенями страны. Ее население было всего-то около 34 тысячи и находилась она в самом дальнем углу бедняцкого запада. Уркиса в свое время регулярно слал туда субсидии, чтоб не будить лихо, но с развалом конфедерации кончились и субсидии. Общественность Ла Риохи нахмурилась. И тут пришли новости о новых национальных тарифах и прочих радостях, и старый источник дохода — торговля скотом с Чили — оказался под угрозой. Туда, сюда — Пеньялоса плюнул и в 1862-м году публично отрекся от унификации страны и пошел войной на Сан Луис (на юго-запад). Отъев приличный кусок территории, Пеньялоса некоторое время пытался там закрепиться, но братья Табоадас вторглись в Ла Риоху с армией, профинансированной Буэнос Айресом и в 1863-м году разогнали ополчение Пеньялосы, а самого Пеньялосу поймали, арестовали и расстреляли.

После Эль Чачо пришел Фелипе Варела, бывший лейтенант Пеньялосы. Он вздынул знамя федерализма в 1866-м году. Варела ппубликовал широко разошедшиеся манифесты, в которых ратовал за право провинций накладывать тарифы на импорт для защиты местных малых производств. Параллельно Варела окучивал Уркису в Энтре Риос, пытаясь снова собрать боеспособный альянс. Но Уркиса не хотел воевать, и уже заключил некоторое количество взаимовыгодных сделок с Буэнос Айресом. В 1867-м армия братьев Тапоада разбила войска Варелы.

В 1870-х национальное правительство таки дожало внутренние провинции, широко используя закон об “интервенциях в чрезвычайных ситуациях”. Изначально, конечно, интервенции федералов предусматривались только чтобы утихомирить провинцию и дождаться выборов, после чего передать власть местному губернатору. По факту же федеральные войска пришли… и не ушли. “Переходной период” занял годы.

В отличие от Ривадавии, ввязавшегося в войну с Бразилией на свою задницу, Митре сумел обернуть свалившуюся ему на голову войну с Парагваем в свою пользу. Но сначала предыстория.

В Парагвае рулило гнездо аристократии аж с 1811-го года. Сначала рулил Хосе Гаспар де Франсия, потом Карлос Антонио Лопес, а потом сынишка оного — Франциско Солано Лопес. Пятьдесят лет жесткой вертикали власти породили интересное общество, в котором база была исключительно из крестьян с аграрной экономикой и ограниченными средствами к существованию, но при этом сверху на этой базе сидела весьма развитая государственная бюрократия, apparatchiks, не побоюсь этого слова. В Парагвае бунтовать против сюзерена было просто-напросто некому. У Церкви отобрали все накопления при Франсии, а за последующие полста с гулькой лет судьбу Церкви разделили практически все торговые и землевладельческие бизнесы. Большинство земли в Парагвае принадлежало государству. Практически весь экспорт (в основном ерба матэ и табак) тоже принадлежал государству. К середине 19-го века правящие лица начали тратить накопленные деньги на то, чтобы придать Парагваю “современное лицо”. Лопес серьезно вложился в развитие телеграфа и железных дорог, а заодно заплатил европейским спецам, чтобы те построили ему железодельное производство, верфь и арсенал. Но основные деньги Лопес вложил в свою армию, и армия та по мерке Южной Америки была не маленькой. В 1864-м армия Парагвая была численностью в 28 тыс. бывших крестьян, да еще 40 тысяч резервистов. Сравните эти числа с несчастными шестью тысячами в Аргентине, да еще 20 тысяч мобилизованных Митре собрал за большие деньги после начала войны.

В 1860-х местная экономика уже никак не могла спонсировать дальнейшее увеличение военной мощи Парагвая. Оставался единственный способ — завоевать себе земель и людей, тут и ВВП улучшится. Солано Лопес, взошедший на трон после папочки, решил подмять под себя верховья Параны, чтобы оттуда, в свою очередь, ударить на бразильские провинции Парана и Мато Гроссо. Бразилия отправила посла в Буэнос Айрес к Митре и вежливо пообещала дружбу и жвачку. Митре, серьезно опасавшийся, что Солано Лопес может вытащить Уркису из алкогольной депрессии и заключить с ним альянс, не стал отказываться от дружбы с Бразилией.

Собственно казус белли случился из-за политического кризиса в Уругвае, где последние несколько лет били друг другу морды фракции colorados (красненькие) — бизнесы, базирующиеся в Монтевидео, и blancos (беленькие) —- федералисты-скотоводы из сельской местности. Бразилия и Аргентина поддерживали колорадов. Бразилия — потому что беленькие якобы регулярно вели подрывную работу в регионе Рио Гранде, Аргентина — потому что беленькие были федералистами и потенциальными друзьями местных каудильо. Солано Лопес, понятно, всей душой болел за беленьких.

Лопес-мл. решил помочь беленьким и заодно прихватить себе немножко верхней Параны. Он объявил мобилизацию и сказал: — идем на Бразилию. К сожалению, чтобы идти на Бразилию, ему пришлось пройти через Misiones, территории бывших иезуитских миссий, и заодно захватить Корьентес. (прямо как Бельгия в Первой Мировой, хе-хе) Митре, естественно, объявил Лопесу войну.

Расклад в 1865-м году был такой: Против Парагвая выступала команда колорадов из Уругвая и их друзья: Аргентина и Бразилия. Конечно, у Парагвая была о-го-го какая армия, но расклад все равно не выглядел козырным. К тому же Лопес ухитрился отправить речной флот в атаку раньше времени, и оный разгромили в пух и прах. Лопес остался без поддержки на реках.

Впрочем, даже с такой удачей альянсу потребовалось пять лет, чтобы разгромить Парагвай. Парагвайцы умело дрались, проявляли храбрость на поле боя, а вдобавок ко храбрости часто проявляли боевую ярость и вставляли пистон и бывшим чернокожим рабам, брошенным в бой Бразилией, и крестьянам с гаучо, пригнанных в бой Аргентиной. Асунсьон держался до января 1869-го года. Пятнадцать месяцев спустя Лопеса и остаток его окружения поймали в лесах и казнили.

Парагвай тяжело пережил войну. В 1865-м населения Парагвая составляло 400 тыс., а в 1871-м — всего 230 тыс. Путешественники отмечали, что в некоторых частях страны к концу войны на четырнадцать женщин приходился всего один мужчина.

Аргентинское правительство начало войну в угаре патриотического энтузиазма, который перешел в похмелье уже через пару лет. Война все тянулась и тянулась. Военные налоги и военный призыв начали вызывать недовольство. Митре и его подопечные, братья Табоада, также использовали военное время, чтобы прижать каудильизм во внутренних провинциях. Ну как каудильизм… пришли рекрутеры, угнали в армию кучу народу, а заодно сперли пол-стада коров. Ясно-понятно, некоторые люди восприняли эти инициативы в штыки. Буквально. Но Табоадам везло. Они приструнили и Варелу, и десятки других, более мелких восстаний, а заодно нашли и сничтожили гнездо изменников в Сальте. В итоге цена всех этих внутренних военных действий составила никак не меньше половины всех военных затрат. Зато север и запад наконец перестали доставлять Митре такое беспокойство.

Война также помогла экономике. Шерстяной бум мало-помалу шел на убыль. Война никак не помогла экспортерам шерсти, но большие скотоводческие бизнесы нажили огромную прибыль, поставляя войскам мясо, кожу и кавалерийскую упряжь с седлами. К примеру, цена на одну шкуру в 1865-м составляла 12.7 песо, а к 1870-му уже 17 песо. Война также благоприятно сказалась на выращивании пшеницы и кукурузы в новых сельских колониях Санта Фе и Энтре Риоса. А в Буэнос Айресе торговцы богатели на бразильском золоте, текущем рекой в обмен на продовольствие и припасы для бразильских войск. Правительство же богатело на акцизах и пошлинах на товары, идущие из Бразилии в Парагвай.

Самым, пожалуй, удачливым бенефициаром войны с Парагваем был Уркиса. К 1869-му году его состояние составляло около 600 тыс. коров, 500 тыс. овец, 20 тыс. лошадей и более двух миллионов акров земли. Впрочем, сторонники Митре тоже прилично поднажились на войне. Партию Митре теперь называли partido de los proveedores (Партия Поставщиков). Доходы от экспорта в период от 1867 по 1873 выросли на 62 процента, а расходы правительства — на 120 процентов.

Железная дорога имени президента Митре. (Википедия)

Пока Митре лихорадочно дипломатствовал, а Уркиса тихо спивался, провинция Буэнос Айрес улучила момент между битвами у Сепеды и у Павона и ратифицировала (с кучей поправок) Конституцию 1853-го года. Новый порядочек предполагал федеральный режим правления, выборный двухпалатный законодательный орган и независимую судейскую ветвь правительства. Также туда входил билль о правах и запрещение (уже почти и так исчезнувших) рабства и работорговли.

Конституция черпала идеи от унитаристов, в частности, из недавнего трактата Альберди Las Bases и призывала к увеличению народонаселения страны посредством иммиграции, улучшения коммуникаций, и поддержки новых индустрий. Конгрессу был выдан широкий мандат на новые образовательные программы, программы поддержки иммиграции, концессии на постройку железных дорог и займ денег для всего этого за рубежом. Конституция запрещала все внутренние ограничения в торговле, окончательно порывая с традициями комунеро и политикой колониального меркантилизма.

От федералистов в Конституции остался национальный Сенат, управляющий огран, спроектированный для защиты прав землевладельцев континентальной части страны. Выборы в сенат осуществлялись законодательными органами провинций, а в кандидаты брали людей с приличными доходами, а не голодранцев всяких. Избранные сенаторы могли законодательствовать аж целых девять лет. Каждые три года проходили выборы, на которых переизбиралась одна треть Сената.

Для документа, который создали при поддержке провинций, Конституция 1853-го года была подозрительно похожа на унитаристские варианты (вспомним их слезой) 1819-го и 1826-го годов. Она определяла католицизм государственной религией, но при этом гарантировала свободу совести (прямо по Ривадавии), а также запрещала насильственно призывать иностранцев в армию и брать с них пресловутые добровольно-обязательные займы в пользу правительства. Также Конституция создавала сильную национальную исполнительную ветвь правительства. Президенту запрещали переизбираться на второй срок сразу после первого, но зато у него был шестилетний срок правления, право номинировать и контролировать министров, а также объявлять чрезвычайное положение, при котором некоторые конституционные права переставали работать. (Ну, например, если вдруг в столице случится слишком много бездомных.)

Также существовала такая штука, как intervencíon federal. Это право принадлежало Конгрессу, а при его отсутствии (если кворум вдруг ушел на каникулы) — президенту. Федеральная интервенция — это когда при определенных обстоятельствах федералы могли распустить провинциальные правительства и установить прямое управление до новых провинциальных выборов. Эта часть конституции явно пришла от ранних идей унитаристов о прямых выборах губернаторов и вертикали власти. Ну или там от Бурбонов и их вертикали власти и прямого назначения интендантов.

Буэнос Айрес в конце концов ратифицировал Конституцию, но несколько интересных вопросов остались нерешенными. В первом варианте Конституции Буэнос Айрес становился федеральной столицей. А к 1860-му различные поправки к Конституции сделали эту идею практически невозможной. Провинция Буэнос Айрес, впрочем, не потеряла своего прежнего статуса primus inter pares (первый среди равных). Деньги, выпускаемые Буэнос Айресом, обрели широкое хождение, но такой же легальный статус был, например, и у боливийского серебра. Провинция Буэнос Айрес при помощи своей банковской системы обрела некоторый контроль над национальной монетарной и финансовой политикой, но контроль был шаткий и неполный. Также каждой провинции, включая Буэнос Айрес, разрешалось иметь свое собственное ополчение. И вишенка на мороженке: национальное правительство в Буэнос Айресе арендовало землю, здания и прочие необходимые штуки… у правительства города. Бывает, чо.

В 1862-м году состоялись выборы президента. Избирательная Коллегия (делегаты из провинций) проголосовали за то, чтобы Митре стал первым избранным президентом Республики Аргентина. Вступив на пост, Митре тут же принялся организовывать нормальные органы управления государством. Он привлек к делу умнейших юристов и они за годы его правления нарисовали национальную юридическую систему, налоговую систему и бюрократию, чтобы все это обслуживать. (см. Далмацио Велез Сарсфилд) Первые троды их плудов начали работать уже в 1862-м году: национальное казначейство и таможня. Национальный суд был организован годом позже, когда Конгресс принял закон о праве на голос. К 1864-му в стране появились зачатки организации национальной армии. Также шла работа по организации национальной почтовой системы. К 1870-му году в Аргентине приняли гражданский правовой кодекс. Также к 1870-му в Аргентине появились две полноценные газеты: La Prensa и La Nación. “Нация” была персональным рупором президента Митре.

Деньги на все это были, потому что шерсть на экспорт шла нарасхват. Люди богатели и не очень хотели просрать нормальную жизнь из-за политики после лихих 40-х. Правительство этим пользовалось. Митре умело раздавал субсидии провинциям, создавая зоны влияния и в итоге обложил Уркису в Энтре Риос, как охотник лису. Самый крутой подарок провинциям была, конечно, ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА! Правительство оплатило строительство железной дороги меж Розарио и Кордобой. Дорога, которую обсуждали в Конгрессе еще в 1850-х, была заложена в 1862-м и завершена в 1870-м. Товары из Кордобы и земель вокруг Параны поперли в Буэнос Айрес (и наоборот). Город Розарио опять разбогател. Таможенные сборы в Розарио выросли с 172 тыс. фунтов (не в боливианском же песо считать) в 1860-м до 295 тыс. Фунтов в 1870-м.

В страну опять попер британский частный капитал. В 1857-м Буэнос Айрес возобновил выплаты по тому самому несчастному займу 1824-го года, и это открыло дорогу к новым инвестициям из Британии. Новые отделения британских банков и железнодорожных компаний в Буэнос Айресе открылись спустя считанные недели после инаугурации Митре в 1862-м году.

В первые, самые тяжелые президентские годы национальное единство выехало из канавы на сразу на нескольких кобылах: деньги от успешного экспорта, бум землевладения, зарубежные инвестиции, и субсидии от Буэнос Айреса провинциальным землевладельцам.

Но далеко не все получили выгоду от новой политической экономии…

(Bartolomé Mitre, presidente de Argentina (1862-1868), en una fotografía tomada hacia 1890)

Грандиозный план Уркисы состоял в том, чтобы сделать города литорали новой коммерческой зоной, используя Парану для коммерческого обслуживания Энтре Риос и Росарио, и чтобы возить товары аж из Кордобы и далее. В результате усилий Уркисы Росарио рос как на дрожжах, и вырос из трехтысячного города в начале 1850-х в считай, что мегаполис с населением в 23 тыс. человек к 1869-му году. (Сейчас, для справочки, это третий по величине город в Аргентине) Согласно британским отчетам, таможенные сборы в Росарио выросли от 115 тыс фунтов в 1855-м до 173 тыс. фунтов к 1860-му. Но всех этих успехов увы, не хватало, чтобы компенсировать Конфедерации временно утерянный Буэнос Айрес. Транспортировать товары вверх по Паране было еще то занятие, и многие торговцы предпочитали продать все в Буэнос Айресе, там же все купить, и не влезать в рискованные речные туры.

Уркиса, понятно, не сдавался и окучивал эту грядку и так, и этак. Буэнос Айрес упорно накладывал пошлины на товары, идущие из него на континент. Уркиса крякнул и сделал свои пошлины (на перевозку вверх по Паране) меньше Буэнос-Айресовских. Но все эти схематозы к ожидаемым результатам не приводили и Конфедерация постоянно балансировала на грани дефолта. И с каждым годом дефолт подбирался все ближе.

В конце концов Уркиса отчаялся в своих политических умениях и попытался решить дело силой. В октябре 1859-го Уркиса снова вторгся в провинцию Буэнос Айрес и разбил армию провинции под городом Сепеда. Уркиса публично показал, что если бы он хотел взять город, он бы его взял. Но всем так же было ясно, что взять город — это одно, а удержать — другое. Тут и началось самое интересное.

Бартоломе Митре

Армию Буэнос Айреса, которую Уркиса разгромил под Сепедой, вел мужик по имени Бартоломе Митре, главгер (главный генерал) губернатора Буэнос Айреса Валентина Альсина. Уркиса не преследовал бегущих, а вместо этого расположился у города Сан Хосе де Флорес и продолжил вести переговоры. Митре вернулся в Буэнос Айрес… и Альсине пришлось оставить свой пост под давлением возмущенной общественности. Потому что не хотел Альсина присоединяться к Конфедерации, а остальные не хотели очередной осады города, ибо доколе!? Альсина подал в отставку, и 11 ноября того же 1859-го года Буэнос Айрес и Конфедерация подписали Пакт Сан Хосе де Флорес, в котором было написано, что провинция Буэнос Айрес таки входит в Конфедерацию, в обмен на некоторые привилегии. В общем, Буэнос Айрес незамедлительно согласился платить большую месячную материальную помощь (деньгами) в пользу голодающих Конфедерации. Впрочем, это не отменило нарастающей угрозы очередного раунда нескончаемой гражданской войны.

В марте следующего 1860-го года губернатором провинции Буэнос Айрес стал Митре, который благоразумно отказался от идеи независимости и стал ратовать за объединение страны. Но не на тех условиях, которые предлагал Уркиса. Уркиса предлагал все поделить поровну, а Митре выступал за то, чтобы Буэнос Айрес был первым среди равных. Начались суровые будни бардака, который в США кличут звучным термином mexican standoff. А Митре, он был еще тот политикан. У него была приличная поддержка в различных провинциях (напомню, что в Конфедерации нифига не было денег, а у Буэнос Айреса деньги как раз были), и он ею воспользовался. За спиной Уркисы различные mitrista принялись партизанить где попало, и довели его до белого каления. Уркиса снова вторгся в Буэнос Айрес, где и состоялась битва при городе Павон.

Уркиса теряет волю

Битва при Павоне началась 17 сентября 1861-го года. Желающие могут прочитать про нее отдельно, а мы сразу обнародуем результат. Ополчение провинции, у которого вдруг оказались новенькие импортные винтовки и артиллерия, на этот раз успешно отбила армию Уркисы. Впрочем, Уркиса не стал контр-атаковать и быстро смотался в провинции, где его донимали mitrista. Историки сходятся на том, что ему просто все надоело и он даже, возможно, ушел в le zapoj.

Армия портеньос осторожно двигалась вперед, практически не встречая сопротивления, “отвоевывая” территории месяц за месяцем. Все ждали, что вот щас вдарит Уркиса… а он ничего не делал. Правительство Конфедерации, оставшись без военного вождя, просто-напросто разбежалось. Кто-то укрылся в Монтевидео, кто-то подал в отставку. В 1862-м Митре пришлось собирать правительства провинций заново, а те провели выборы губернаторов, а заодно и нового президента страны — Бартоломе Митре. Для справки — федералистов на эти выборы не пустили.

Столица Конфедерации снова переехала в Буэнос Айрес. Уркиса поселился в Энтре Риос и по прежнему бездействовал. В дальнейшем он так и жил в Энтре Риос до самой своей внезапной смерти от естественных причин (застрелен и заколот), и сыновья его умерли с ним в один день. Но я забегаю вперед.

Дело в том, что внезапно план Митре оказался гораздо более жизнеспособным, чем идеи Уркисы. Шерсть. Экспорт шерсти внезапно стал весьма выгодным бизнесом и к 1861-му году литорали стало выгодно продавать шерсть. А чтобы продавать шерсть, выгоднее всего стало объединиться с Буэнос Айресом, чтобы он не мешал бизнесу на реках и начал снова выдавать бизнес-кредиты землевладельцам (еще раз напомню, что у Конфедерации на данный момент деняк не было).

Буэнос Айресу тоже было неудобно со своей независимостью. Индейцы с юга нажали так, что фронтир внезапно переместился обратно в те места, где он был сорок лет назад. (Независимость под индейскими ударами распухла и мешала ходить.) Проще было бы помириться с Санта Фе и Кордобой и выпасать овечек там. Уркиса, как я ранее сказал, укрылся в Энтре Риос и занялся своими личными делами. Второй президент Конфедерации, Сантьяго Дерки, тут же подал в отставку. Когда Митре добрался до Санта Фе, его встретили по-деловому и договорились о нужном взаимодействии Буэнос Айреса и провинций.

(Ху́сто Хосе́ де Урки́са-и-Гарси́я, дагерротип, около 1852-го года)

(предыдущая статья, вся серия)

Уркиса победил Росаса, и все возрадовались. Но, конечно, все проблемы и напряги меж провинциями Аргентины, накопившиеся чуть ли не с 1810-го, никуда не делись. Но зато появилась новая скрепа и концепция нормальной конституции и политического единства теперь считалась прогрессивной и ведущей к нормализации экономики. И животноводства. Либеральные интеллектуалы Сармиенто, Альберди и проч. (см. Поколение 1837) наконец достучались до умов большинства, чо. Сармиенто вообще хорош. Первое изгнание в Чили, второе, третье… тяжела жизнь активиста.

Отгремела битва при Касерос (почти Ксеркс), где Уркиза разбил Росаса, и порешили провинции собрать конференцию. И послали все провинции своих делегатов в махонький город на севере провинции Буэнос Айрес, близко к границе с Санта Фе. И город тот звался Сан Николас. Собравшись, депутаты начали стучать по столу и требовать уже известные политические требования федералистов: чтобы Буэнос Айрес делился доходами, чтобы не мешали речной торговой логистике. Уркиса же и прочие крупнющие землевладельцы требовали от Буэнос Айреса субсидий и кредитов.

Впрочем, кое-какие требования были попроще, чем воззвания олдовых федералистов. По-первых, провинции уже не требовали полной локальной автономии и не настаивали на политике провинциального протекционизма. Большинство народа наконец уяснило, что от этой автономии с протекционизмом одни проблемы. Сармиенто хлестко сравнил протекционизм с “варварством каудильос”. К концу конференции был составлен документ Acuerdo de San Nicolas, в котором депутаты поддержали составление новой конституции, в которой будет и (1) сильное центральное правительство и (2) отсутствие препонов внутренней торговле. Некоторые провинции дошли до такого поворота, что открыто поддерживали вполне унитаристские идеи, включая план сделать город Буэнос Айрес специальным федеральным районом (типа как Washington DC). Основная хитрая цель такого плана, конечно, состояла в том, чтобы нагадить крупным землевладельцам Буэнос Айреса, которые в основном поддерживали Росаса.

Сорок лет назад Буэнос Айрес вовсю бы поддержал такую движуху, но в начале 1850-х город был уже совсем другой. Про падение Росаса горожане думали “помер Трофим — и хер с ним”, ибо за последнее десятилетие режим Росаса и его гестапо уже душили, душили… душили, душили… Но, конечно, облегчение от падения диктаторского режима совсем не означало, что жители провинции Буэнос Айрес готовы были легко отказаться от накопленых при Росасе привилегий. Буэнос Айрес не желал ни делиться доходами, ни отказаться от контроля за речной торговлей. Даже такое простое требование, как установить максимальное число депутатов Буэнос Айреса в грядущей Конституционной Ассамблее таким же, как и для других провинций, встретило отпор. И, наконец, Буэнос Айрес отказался поддерживать идею наградить Уркизу неограниченной исполнительной властью. Все это недовольство в итоге вылилось в движение, возникшее в Буэнос Айресе в июне 1852-го. Это движение назвали Partido Liberal. (Либеральная Партия, а вы что подумали?)

Либералы 1850-х включали в себя как и бывших оппонентов, так и бывших сторонников Росаса. В большинстве своем это были горожане, представители торгового бизнеса и местные правительственные функционеры. Идея либералов о будущем устройстве города сильно напоминала античную концепцию города-государства. Город-порт должен иметь полное политическое и экономическое главенство, а провинциям отводилась роль подчиненная: источников экспорта и продовольствия, рынков для импорта, и вообще их номер был восемь — когда надо, тогда и спросим.

Но сначала Либералы назывались setembristas. Потому что в сентябре 1852-го, когда после битвы при Касерос не прошло и полугода, сентябристы организовали в Буэнос Айресе махонькую революцию и скинули поставленного Уркисой зиц-губернатора (Vicente Lòpez y Planes, господи, повезло же с фамилией). Несмотря на сопротивление местных Федералистов (Хиларио Лагос и другие), сентябристы (под командованием Валентина Альсина) знамо вздынулись и не дали себя в обиду. Под город пришел Уркиса, они и от него отбились. Воодушевившись такими успехами, в начале 1853-го Либералы объявили, что провинция Буэнос Айрес не признает Соглашение Сан Николас и не пришлет своих депутатов на конституционную ассамблею, которую собирал Уркиза. Впрочем, ассамблея прошла и без них, и новая конституция была принята и в конце концов даже ратифицирована во всех провинциях, кроме мятежного Буэнос Айреса.

В общем, стоило сбить с горы Росаса, как провинции опять начали собачиться с Буэнос Айресом. И наоборот. Но в этот раз все стало еще интереснее. В 1854-м году Уркиса стал президентом новой страны — Конфедерация Аргентина, со столицей в Консепсьон дель Уругвай (в Энтре Риос). Буэнос Айрес объявил независимость. Началось “двоепапство”, то есть “двоепрезиденство”. В течение последующих шести лет два правительства сосуществовали, как две тещи на одной коммунальной кухне. Иногда немножко воевали, но в основном устраивали друг другу экономические блокады и тарифные войны. Конечно, Буэнос Айресу не хватало военной силы, чтобы просто пойти и в очередной раз покорить все провинции, но зато город получал львиную долю международной торговли и большую часть доходов от оной. В отличие от жиреющего Буэнос Айреса, Конфедерации постоянно не хватало денег, а выпущенные Уркизой очередные бумажные деньги стоили чуть больше бумаги, на которой их печатали. Впрочем, в 1853-м Уркиса пообещал Британии открытую коммерцию и взамен Бритты объявили, что признают Конфедерацию официально. Но денег взаймы не дали, как ни старался Алберди.

Продолжение следует.
(Здесь каудильо обычно лысеют и обнаруживают у себя болезни в виде пистолетной пули в рот и двух ударов ножом)